Война в Южной Осетии поразила мир ожесточенностью боевых действий, немотивированной жестокостью по отношению к мирному населению и крайним цинизмом публичных заявлений грузинских лидеров, оценок западных СМИ. На фоне боевых действий разыгралась менее заметная, но не менее ожесточенная война – информационно-психологическая, в которой США, стоящие за спиной грузинских агрессоров, обрушили на Россию всю огромную мощь своих технологий психологического воздействия. При этом сам вооруженный конфликт в Южной Осетии был только начальной фазой  спланированной США стратегической операции психологической войны, механизмом, способным накалить и взорвать (в нужном направлении) мировое общественное мнение.

Психологические операции – это инструмент политического воздействия на оппонентов, сторонников, нейтральную среду и общественное мнение в целом, получивший сегодня широкое распространение как в международных отношениях, так и в конкурентной борьбе в сфере бизнеса. Конечной целью таких операций является власть, приобретаемая над другими участниками политического процесса: обеспечение добровольного подчинения противников, консолидация и согласованная деятельность сторонников, обеспечение и поддержание среди союзников высокого уровня мотивации к безусловной поддержке проводимого лидером внешнеполитического курса. Эти результаты достигаются как узконаправленным, точечным воздействием на сознание конкретной личности или целевой аудитории (через существующих в ее среде ньюсмейкеров и лидеров мнений), так и через формирование соответствующего общественного мнения, способного оказать давление на оппонентов. Важнейшим элементом этих операций являются технологии информационно-психологического воздействия на массовое сознание, к ним в психологических операциях добавляется организационная составляющая (в виде единого замысла и плана их применения, руководства операции, координирующего центра, приданных сил и средств), в синтезе с которой психологическое воздействие приобретает характер эффективного инструмента управления политическими и бизнес-процессами. При этом технологии психологического воздействия могут быть как деструктивными (к ним относятся, например, различные виды манипулирования), преследующими цель нанесения противнику максимально возможного ущерба и тем самым обеспечения для себя определенного конкурентного преимущества, так и стабилизирующими, направленными на мирное урегулирование, разрешение конфликтов.

Основным объектом приложения современных технологий информационно-психологического воздействия являются, безусловно, сами политические конфликты и возникающие в связи с ними конфликтные отношения. В сфере международных отношений это – региональные этнополитические конфликты, в отношении которых мировое сообщество предпринимает различные усилия по дипломатическому и силовому умиротворению: Балканы, Афганистан, Ближний Восток, и др. Наглядным примером применения США и их союзниками технологий психологического воздействия на конфликты, в том числе – технологий информационной и психологической войны, является война в Южной Осетии в августе 2008 г.

Информационные войны в современном мире - одна из наиболее значимых проблем международных отношений и глобального развития. Действительно, информационные войны сегодня стали одним из важнейших факторов внешней политики, в локальных конфликтах они успешно сочетаются с вооруженной агрессией, но, в отличие от последней, не подпадают под запреты и ограничения международного права. Еще недавно термин «информационные войны» считался публицистическим, а сами информационные войны - явлением, с которым Россия вряд ли когда-нибудь столкнется. Действительно, были факты проведения США и их партнерами по НАТО информационных и психологических операций против Югославии (в том числе – вокруг проблемы Косово), в Афганистане, Ираке, организация «бархатных революций» в Украине, Грузии, странах Центральной Азии, но все это происходило вдали от российских границ и не воспринималось как непосредственная угроза российскому государству. Агрессия Грузии против Южной Осетии в августе 2008 г. и начавшаяся одновременно с вторжением грузинских войск информационно-психологическая война, направленная непосредственно против России, развеяла эти представления: в этой войне, развернутой Соединенными Штатами, российское общество столкнулось и с тщательным планированием, и с тонким расчетом, и с применением новейших технологий психологического воздействия, к чему оказалось во многом не готово.

Сейчас уже большинство экспертов-политологов утверждает, что информационную войну в российско-грузинском конфликте Россия проиграла: сегодня общественное мнение на Западе видит в России не миротворца, предотвратившего геноцид гражданского населения в Южной Осетии, а скорее нового захватчика, стремящегося к мировому господству; проводятся параллели и с Германией накануне второй мировой войны, и с Ираком накануне нападения на Кувейт [Кьеза, 2008; Панарин, 2008; Пушков, 2008]. И это при том, что прекрасно известно, что именно Грузия напала первая на Южную Осетию и российских миротворцев. Только недавно началась относительная нормализация отношений России с НАТО, замороженных после начала миротворческой операции России в Южной Осетии – и вовсе не потому, что руководство НАТО изменило свою официальную позицию и перестала рассматривать Россию в качестве агрессора, а, скорее, в следствие того, что для этой организации необходимость решать многочисленные текущие вопросы ее повседневного функционирования перевесила соображения политической конъюнктуры. Или же роль НАТО в этой психологической войне была сыграна полностью, в соответствии с разработанным США сценарием, и необходимости в продолжении демонстрации враждебности уже нет. Однако, следует отметить, что изменение мнения отдельных политиков, даже занимающих руководящие посты в таких весомых военно-политических союзах как НАТО, еще не в состоянии изменить само общественное мнение, особенно в США, Великобритании, многих европейских странах, население которых подверглось массированной психологической обработке в ходе войны в Южной Осетии: грамотно сформированный в их сознании образ России как опасного агрессора очень сложно разрушить в один момент, даже с помощью конкретных и однозначных заявлений отдельных, пусть даже авторитетных, западных политических деятелей. Россия же этой психологической атаке на практике не смогла противопоставить ничего.

Действительно, весь удар психологической агрессии у нас в стране приняли на себя два человека: Президент и Председатель Правительства Российской Федерации. Именно они ежедневно собирали пресс-конференции, делали заявления, комментировали события. В результате в этом противостоянии наблюдалась следующая картина: со стороны Запада в информационной войне действовала система, силы специальных психологических операций, с российской стороны – два человека; со стороны Запада применялись технологии, с российской стороны – удачные импровизации; Запад применял многоходовые оперативные комбинации, заготовленные заранее, мы же на них отвечали реагированием «по факту». Вызывает огромное уважение мужество и стойкость руководителей нашей страны, которые в критический момент спасли государство от полного поражения в психологической войне, в том числе и на внутреннем фронте, но вызывает недоумение, где все это время был колоссальный государственный аппарат, ведающий вопросами информационной безопасности, в прямые обязанности которого входит ведение информационного противоборства. Не говоря уже о том, что всю ситуацию с информационной войной в Южной Осетии можно было просчитать заранее.

Это очень рельефно высвечивает системный кризис, который царит сейчас в структурах государственной власти, взявших на себя функции ведения информационного противоборства: их взгляды и концепции до сих пор не выходят за рамок борьбы с хакерами и защиты компьютерных сетей. Действительно, нельзя не согласиться с мнением известного российского политолога И.Н. Панарина, высказанного им на международной конференции «Информационные войны в современном мире», проходившей 2 октября 2008 г.: действующая сегодня концепция информационной безопасности с момента ее принятия, с 2000 года, так и не получила дальнейшего развития [Панарин, 2008]. Между тем, весь мир активно применяет технологии психологического воздействия на конфликты, и такая позиция обрекает Россию на катастрофическое отставание в этой сфере и, как следствие, делает ее беззащитной перед внешней агрессией. Урок с Южной Осетией может еще не раз повториться, только уже на примере российского Северного Кавказа.

Несмотря на то, что с момента прекращения войны в Южной Осетии прошло достаточно большое время,анализ опыта, приобретенного в результате боевых действий против вооруженных сил и специальных формирований Грузии, не прекращается, появляются новые оценки и мнения военных и гражданских экспертов относительно того, каковы истинные цели и причины этого вторжения, к которому Грузия, почти не скрываясь, готовилась несколько последних лет, формируя и вооружая специальные части под руководством американских и натовских инструкторов.

Сегодня в работах, посвященных анализу конфликта в Южной Осетии, преобладает мнение: в начавшейся в августе 2008 г. войне именно Грузия выступала как главный агрессор, ее руководство не устояло перед искушением пуститься в военную авантюру в надежде, что победа будет легкой и быстрой. Именно такие иллюзии впервые возникли и укрепились в среде грузинских политиков после легкой победы над мятежной провинцией Аджария – когда в результате быстрой оккупации фактически независимая республика в считанные дни перешла под контроль М. Саакашвили, а ее руководство (Абашидзе), не получившее поддержки России, на которую оно все последние годы опиралось, бежало за пределы страны, - так и не оказав ожидаемого всеми ожесточенного сопротивления. В этом отношении акция грузинских политиков и военных вовсе не была полной авантюрой: нерешительность России в вопросе с «аннексией» пророссийски настроенной Аджарии давала все основания полагать, что ее реакция в случае нападения Грузии на Южную Осетию и Абхазию будет похожей и не выйдет за пределы дипломатических нот и ординарных экономических санкций. Очевидно, что с вооруженными силами Южной Осетии новая грузинская армия справилась бы достаточно легко: слишком значителен оказался перевес в живой силе и технике, которым располагала грузинская армия на момент начала войны.

Вместе с тем, возникают законные вопросы: неужели, нанося первый удар именно по позициям российских миротворцев, грузинские военные и политики всерьез полагали, что это не вызовет ответных военных действий со стороны России? Вряд ли можно считать, что они не учитывали такую возможность: очевидно, что те силы, которыми Грузия начала войну против Южной Осетии, были способны нанести только первый удар по позициям российских войск, их бы не хватило даже для развития успеха вглубь территории противника. В случае военного вмешательства России (что стало бы весьма вероятным после взятия в кольцо и уничтожения батальона российских миротворцев) эта грузинская ударная группировка была бы быстро отрезана от тылов, окружена и уничтожена – что и случилось в дальнейшем. В таком случае, зачем грузинам начинать самоубийственные с военной точки зрения действия против российских миротворцев, да еще заведомо недостаточными силами. Даже учитывая известную неадекватность политического поведения М. Саакашвили и возможную неграмотность его генералов, трудно представить, что в среде американских военных советников не нашелся ни один грамотный профессионал, способный просчитать наиболее вероятное развитие событий. Списывать эти просчеты только на крайний авантюризм М. Саакашвили вряд ли стоит, особенно, если военная акция Грузии против России и Южной Осетии – всего лишь один из тактических ходов более масштабной операции, проводимой США на Кавказе, а предполагаемая оккупация Южной Осетии и Абхазии вовсе не является главной и единственной целью грузинских агрессоров и их американских союзников. Необходимо учитывать, что нынешнее руководство Грузии приведено к власти Вашингтоном, полностью ему подконтрольно и не делает ни одного шага без его ведома и согласия. Любая политическая самодеятельность грузинского руководства в этих условиях представляется просто невозможной, тем более, если речь идет о крупной военной акции. Значит, вся военная авантюра Грузии была спланирована и тщательно просчитана американскими военными специалистами задолго до начала войны, и ориентирована на определенный результат.

Для того, чтобы воссоздать подлинную картину событий в войне в Южной Осетии, нужно задаться вопросом: кому была выгодна эта агрессия и кто именно и какие именно дивиденды в результате осуществления этой агрессии получил. Очевидно, что Грузия в число получивших дивиденды не входит – за авантюризм своих руководителей она получила в полном объеме. Если выгоды, которые могла приобрести Грузия в случае нападения на Южную Осетию и Абхазию, - сомнительны, даже несмотря на значительный перевес в военной силе нападающих, политическую поддержку США и расчет на военный нейтралитет России, Соединенные Штаты при любом варианте развития ситуации приобретали исключительные дивиденды и возможности для вмешательства во внешнюю политику и внутренние дела России, а также – отличный повод для психологической обработки европейского общественного мнения. Можно также утверждать, что позиция США в этом конфликте изначально была беспроигрышной.

В вооруженном конфликте в Южной Осетии и в событиях, развернувшихся вокруг него, наибольший интерес представляет психологическая война, для которой сам конфликт стал удобным инициирующим поводом. В развернувшейся вокруг событий августа 2008 г. ожесточенной психологической войне главной действующей фигурой стали Соединенные Штаты, которые, используя неоднозначность восприятия грузино-южноосетинского конфликта различными слоями мирового сообщества, обрушили массированный информационный удар на Россию, используя для этого новейшие технологии психологического воздействия и управления общественным мнением. В этой войне объектами психологических атак стали массовое сознание населения в зоне конфликта и за его пределами, сознание многонационального населения Северного Кавказа, сознание политической элиты стран постсоветского пространства и, в особенности, - массовое сознание граждан и политической элиты стран Европейского Союза. Применяемые США технологии управления общественным мнением позволили в рекордно короткие сроки негативно настроить против России широкие массы европейской общественности, которая, оказавшись в фокусе искусно построенных и до мелочей просчитанных психологических манипуляций, оказалась в состоянии психологического ступора (зациклившись на конструировании негативного образа России) и на достаточно продолжительное время утратила способность критически относиться к событиям на Северном Кавказе.

Нет сомнений в том, что операции психологической войны, проведенные американскими специалистами в дни войны в Южной Осетии и не утратившие свою интенсивность даже после завершения фазы собственно вооруженного столкновения, готовились американскими политтехнологами и силами специальных психологических операций США заранее, задолго до разработки грузинскими военными планов вторжения в Южную Осетию. Также несомненно, что сам военный конфликт стал для этих операций удачным инициирующим поводом, сфокусировавшем внимание мирового сообщества в конкретной географической точке, создав у него жизненно необходимую потребность в ежедневном, ежечасном, ежеминутном получении информации о любых происходящих в этой точке событиях, а также - став особо ценным и незаменимым в современной психологической войне конвейером для производства ярких, шокирующих, скандальных новостей и иной профессиональной пиар-продукции, способной приковать зрителей к экранам телевизоров и превратить трагедию южноосетинского народа, подвергнувшегося геноциду, в голливудский триллер или в многосерийную «мыльную оперу». Высокая динамика событий в зоне конфликта и его достаточно высокая непредсказуемость стали причиной острой нехватки информации с места событий, уже прошедшей аналитическую обработку, то есть в форме уже готовых политических комментариев - оперативная обстановка в зоне конфликта меняется каждый час и зритель просто не успевает проанализировать всю новостную ленту событий, которая на него сыплется. Такими источниками готовой аналитической информации для общественности стали западные СМИ и информационные агентства, в основном – американские и англосаксонские, которые сразу же приняли позицию Грузии в конфликте и, не смотря на свои различия в формате и характере вещания, весь период войны вещали в одном ключе, выдавая одинаковые комментарии прогрузинской, антироссийской направленности и не допуская даже намека на существования других мнений (См.: Колесов, 2008). Согласованность и высокая степень координации их действий, высокий уровень оперативного реагирования и доступа к самой свежей информации, а также имевшие место случаи опережения комментариями фактического наступления указанных в них событий позволяют утверждать, что сценарий психологической войны со стороны США вовсе не был удачной импровизацией и был спланирован и просчитан заранее, западные СМИ были заранее подготовлены к определенному формату и порядку освещения (даже еще не наступивших) событий, обеспечены первичным пиар-материалом, залпы пиар-продукции в эфир были рассчитаны поминутно и увязаны с также заранее известным планом военной операции грузинских войск, разработанным для М. Саакашвили все теми же американскими военными советниками. Этот уровень организации очень заметно контрастирует с ответными действиями российской стороны, оказавшейся не готовой к отражению информационной агрессии, действия которой как раз и носили характер чистой импровизации, а политические комментарии в основном имели вид рефлексивного реагирования «по факту».

Если в плане военной авантюры основной удар был направлен именно на Россию (не исключено, что с целью создания предпосылок для ответного признания «независимости» и отторжения от России ряда северокавказских республик), то развязанная против России информационно-психологическая война в качестве объектов атак была направлена еще и на страны Европейского Союза, их военно-политическое руководство и гражданское население. Таким образом, под ударом американских технологий психологического манипулирования сознанием оказались их непосредственные политические союзники в Европе. Это прекрасно иллюстрирует базовый принцип любых психологических операций - асимметрию нападения и защиты: объекты психологической агрессии не должны исчерпываться непосредственными участниками вооруженного конфликта. Европа в этом смысле уже не первый раз становится для США объектом «сопутствующей» информационно-психологической атаки – достаточно вспомнить конфликт в Косово, в результате которого в самом центре Европы искусственно возник квази-независимый, моноэтнический мусульманский анклав, стремящийся перенести свою экспансию за пределы своих границ.

Для большинства простых обывателей и политически активного электората США и Европы картины войны в Южной Осетии прочно связаны с российским вторжением на территорию независимого государства Грузия, а также с якобы имевшим место геноциде грузинского мирного населения. Все эти мифы и образы искусно импортированы в подсознание западного населения и к настоящему моменту стали «психологическими якорями», которые в любой момент можно вытащить на поверхность, напомнив населению ужасы этой войны и «переключив» их в запомненное подсознанием эмоциональное состояние: шока, страха за свою жизнь, ужаса перед лицом агрессии, острого чувства опасности, состояния паники и чувства страха и ненависти по отношению к новому источнику опасности, которым конечно является «милитаристская» Россия. Это один из самых значимых результатов психологической войны против России в грузино-осетинском конфликте: в результате организованной политтехнологами США массированной обработки сознания западного общества в первые дни войны произошло его разделение на политически активные фракции (политические страты), объединившие и сплотившие различные группы населения вокруг разработанных американскими политтехнологами образа конфликта и политической идеологии, накалив общественное напряжение внутри этих групп до состояния панической истерии перед лицом «угрозы российской агрессии» и тем самым сформировав из них управляемую политическую толпу.

Благодаря тому, что в результате американской психологической обработки мирового общественного мнения образ «российского агрессора», неразрывно связанный с ужасами войны, надежно записался в подсознание широких слоев европейского и американского общества (став психологическим «якорем»), при желании Соединенных Штатов вновь развернуть психологическую войну против России Вашингтон этим «якорем» обязательно воспользуется: для того, чтобы вернуть население в исходное состояние разделения на политические фракции и сформировать из них политическую толпу, причем – в том виде, в котором она была сформирована в августе 2009 г., - достаточно всего лишь вновь напомнить им про войну в Южной Осетии, связав на уровне ассоциаций записанные в подсознании картины войны с любыми новыми политическими событиями в мире (например, с политикой России), и это гарантированно приведет к автоматической активизации «якорей» (запомненных эмоциональных состояний) и к импульсным изменениям эмоционального состояния отдельных людей, различных социальных групп и различных слоев населения стран, испытавших в августе 2009 г. острый, травмирующий человеческую психику шок от сфабрикованного американской политической пропагандой образа кавказской войны, продемонстрированной обществу по каналам англосаксонских СМИ.

Незадолго перед началом войны в Южной Осетии в научной литературе появилась классификация моделей психологического управления международными конфликтами, в которой выделялись четыре различных подхода к их мирному разрешению, предлагаемых представителями основных мировых цивилизаций: англо-саксонской (США, Великобритания, Канада, и др.), романо-германской (Западная и Северная Европа, и прежде всего – Германия и Франция), ближневосточной (исламский мир) и восточноазиатской (Китай, Япония, Вьетнам, и т.д.). Все эти модели сегодня эффективно работают в зонах конфликтов, не вступая во взаимные противоречия, а во многом и дополняя друг друга (находясь, тем самым, на начальной стадии эволюции технологий психологического управления политическими процессами - на стадии неконфликтного сосуществования). Их индивидуальные особенности отражают культурно-цивилизационные и национально-государственные различия в мировоззрении существующих мировых цивилизаций на разрешение конфликтных ситуаций и очевидным образом появляются во внешней политике ведущих мировых лидеров: методы, применяемые США и Великобританией, относящихся к англо-саксонской цивилизации, существенно отличаются от методов и технологий воздействия на конфликтную ситуацию стран Восточной Азии, Ближнего Востока и даже Европейского Союза [Манойло 2008].

Англосаксонская модель видит разрешение конфликтов в полной, принудительной трансформации политических систем конфликтующих сторон, точнее своего оппонента, который должен принять политические нормы и стандарты англосаксонской цивилизации («демократические институты»). Традиционно англосаксы используют при этом как методы силового давления («силовое умиротворение», «гуманитарные интервенции», «борьба с международным терроризмом»), так и методы несилового воздействия («мягкая сила», «бархатные революции», «психологическая война»). Англосаксонская модель базируется на протестантском мировоззрении и этике успешности, полезности конечного результата.

События 8 августа 2008 г. в Южной Осетии и развернувшаяся одновременно с ними информационная война стали наглядной иллюстрацией теоретических выводов и заключений: психологические операции, проводимые Грузией и стоящими за ней силами против России в период войны в Южной Осетии, четко соответствовали схемам и шаблонам англосаксонской модели психологического управления конфликтами. Можно даже сказать, что за информационными и психологическими атаками грузинских внешнеполитических и военных ведомств и поддерживающих их западных СМИ (CNN, BBC, Рейтер, Блумберг и др.) угадывался индивидуальный почерк специальных служб США, по одним характерным особенностям которого можно точно установить, кто именно стоит в этой войне за режимом М. Саакашвили. В этом почерке можно было выделить и приверженность к традиционным для англосаксонской культуры идеологическим шаблонам и штампам, и использование отработанных на других театрах военных действий – в Ираке, Афганистане, Югославии – тактических схем проведения психологических операций, и особую организацию работы СМИ по освещению конфликта и производству политических комментариев, аналитики, пиар-новостей.

На прямое участие США также указывают попытки применения в психологической войне против России технологий информационно-психологического воздействия, эффективно действующих только в среде с преимущественно протестантским мировоззрением и психологией общества потребления, то есть разработанных в расчете на электорат, близкий по своему менталитету к англосаксам. В этом нет специального и тонкого расчета, также как и нет особенно грубых просчетов – просто такой подход заметно упрощает жизнь американским политтехнологам, занимающимся разработкой технологических схем психологического воздействия, поскольку любой из них лучше всего понимает психологию представителей именно своей, англосаксонской, цивилизации. В конечном итоге, на постсоветском пространстве психология и идеология американского образа жизни пользуется заметной популярностью среди значительных масс населения, вытесняя и разрушая при этом традиционные социокультурные отношения и системы ценностей, и англосаксонские технологии при таких условиях не могут не быть эффективными.

Технологическая схема англосаксонской модели психологического управления конфликтами достаточно проста.

  1. В регионе, в котором между населяющими его народами существуют скрытые межэтнические, территориальные, межконфессиональные или иные противоречия, инициируется локальный вооруженный конфликт. Причем. лучше всего для этих целях подходят уже существующие конфликты низкой интенсивности или «замороженные» конфликты.
  2. При этом сам конфликт для англосаксонской модели необходим исключительно как производственный конвейер для пиар-новостей, способных сфокусировать в нужной точке процесса внимание мирового сообщества, и как ловушка для государств, которые после выхода ситуации из под контроля (например, если начнется геноцид мирного населения) будут вынуждены в него вмешаться. Сами первоначальные участники конфликта самостоятельного значения не имеют и рассматриваются исключительно как средства для гарантированного достижения основной цели – создания политического прецедента для дипломатических ведомств и инициирующего повода для перехода психологической войны в открытую фазу.

  3. Локальный вооруженный конфликт должен интенсивно разрастаться до тех пор, пока он явным образом не затронет одного из крупных акторов международных отношений, имеющих законные интересы в этом регионе. Часто именно на него бывает нацелена вся психологическая операция стратегического уровня. Актор в связи с конфликтом может принять различные решения, например, решение о прямом вмешательстве или о наблюдении со стороны, но любая его позиция по отношению к политическим союзникам, втянутым в конфликт, становится уязвимой для психологических атак. Прямое вмешательство в конфликт неизбежно сделает политическую трактовку ситуации неоднозначной, по крайней мере, на первых этапах развития миротворческих усилий.
  4. С самых первых дней конфликта в ход пускаются технологии информационно-психологического воздействия на массовое сознание населения и политических элит как в зоне конфликта, так и за его пределами: в прицел психологической войны обязательно попадает мировое общественное мнение, а также общественное мнение европейских союзников.В эфире устанавливается монополия на политическое освещение событий в зоне вооруженного столкновения: события комментируются в соответствие с заранее подготовленными шаблонами и стереотипами, в рамках сконструированных политических мифов, причем залпы новостей и аналитики выбрасываются в эфир с той частотой, которая необходима для того, чтобы все время держать зрителей в напряжении в ожидании новой серии репортажей с мест событий, давая им время только впитывать получаемую информацию, но оставляя времени для ее самостоятельного и критического анализа.
  5. В ходе редакционной работы реальные трагические события специально вырываются из контекста происходящего в зоне вооруженного конфликта и после ретуширования, перетасовывания, снабжения односторонними политическими комментариями, выстреливаются в эфир, превращая войну в увлекательный сериал, где все его участники однозначно делятся на положительных и отрицательных персонажей. При этом нередко миротворцы в общественном мнении меняются с реальными агрессорами местами: война в Южной Осетии явное тому подтверждение.

  6. В результате применения соответствующих технологий психологического управления европейским общественным мнением реальное значение опасности, грозящей мировому сообществу в случае разрастания конфликта и превращения его в полноценную войну, раздувается в политическую истерию. В сознание каждого европейского и американского обывателя настойчиво вкладывается мысль, что эти события могут стать прямой угрозой для его жизни. Широкие слои населения под воздействием массированной информационно-психологической обработки утрачивают способность критически и самостоятельно оценивать происходящее и перед лицом «мифической» угрозы со стороны нового агрессора сплачиваются в идеологически правильно ориентированные фракции, способные обеспечить всенародное одобрение любому предложению о военном вмешательстве в конфликт и во внутренние дела его участников.
  7. Далее нередко, под видом миротворческой операции, следует собственно вооруженное вмешательство, с привлечением сил союзников по военно-политическим блокам и стран-сателлитов, как это было в Ираке, Афганистане, Югославии. Воспользоваться ли этой возможностью для укрепления военного присутствия в регионе на почти законных основаниях, или отложить операцию до следующего выгодного момента, - в каждом случае решается индивидуально.

Сочетание возможностей «жесткой силы» - установления военного контроля над регионом – и «мягкой силы» психологических операций создает наилучшие условия для достижения базовой цели англосаксонской модели управления конфликтами - полной, принудительной трансформации политических систем конфликтующих сторон под политические нормы и стандарты англосаксонской цивилизации.

В войне в Южной Осетии все эти особенности ведения психологической войны проявились, как никогда, четко и рельефно. В самом деле:

  1. Агрессия Грузии против Южной Осетии была спланирована задолго до начала августовских событий, для ее реализации американские и натовские инструктора сформировали из грузинских военных специальные штурмовые подразделения, вооружили их и обучили для войны на южноосетинском и абхазском театрах военных действий. Наиболее боеспособные кадры этих формирований прошли обкатку в зоне реальных боевых действий в Ираке.
  2. Задолго до начала боевых действий началась информационная война против Южной Осетии и России. В грузинских и западных СМИ активно обсуждались темы: являются ли «сепаратистские регионы» частью Грузии, или нет, и имеют ли эти регионы право на самостоятельное существование или - только в пределах Грузии. Грузинской стороной регулярно устраивались антироссийские провокации с целью оказания психологического давления на мировое общественное мнение: обсуждались (с привлечением международных экспертов) падение на территорию Грузии «российской» ракеты, скандал вокруг сбитого над Абхазией беспилотного аппарата грузинских ВС, арест российского вооружения, якобы запрещенного для использования миротворцами в зоне конфликта, и др. [Колесов 2008].

    И, конечно же, М. Саакашвили, приведенный к власти на деньги США с помощью технологии «бархатной революции», будучи полностью зависимой от своих американских хозяев, не мог самостоятельно и втайне ото всех пуститься в военную авантюру – для марионетки это просто невозможно. Следовательно, он получил приказ. Этот вывод также подтверждает его паническое состояние перед телевизионным выступлением перед западной аудиторией, когда от напряжения он начал жевать собственный галстук, – это типичное поведение человека, который ввязался в мелкую вооруженную провокацию, выполняя тайное указание своего прямого руководства, при этом рассчитывая на то, что оно защитит его от любого удара, - и вдруг оказался центральной фигурой в крупном международном конфликте, с реальной перспективой взять на себя весь груз ответственности за совершенные им военные преступления. Причина его паники, так контрастирующей с уверенностью первых дней войны, свидетельствовала о том, что он ясно понял, что стал крайней фигурой, и никто не поверит в то, что в этой политической игре он был всего лишь пешкой и в нужный момент его двинули вперед. Также, как это в любой момент могут сделать с другими клонами «бархатных революций» - с В. Ющенко, например.

  3. Нападение на батальон российских миротворцев с целью его полного истребления – это несомненно акция, которая должна была вынудить Россию вмешаться своими вооруженными силами в грузино-южноосетинский конфликт. Последствия такого шага невозможно не просчитать заранее: ответный удар должен был обязательно последовать, и его похоже ждали. Если бы грузинские войска просто блокировали бы российских миротворцев на позициях, отрезав их от южноосетинских сил и исключив их участие в отражении агрессии, можно было бы обсуждать вопрос, надеялся ли М. Саакашвили на то, что Россия проявит нерешительность и не вмешается в войну, или нет. После же уничтожения целого батальона миротворцев военное участие российской армии стало бы просто неизбежным. Нанесение ответного удара по грузинской группировке просто привело бы к гарантированному ее уничтожению, это не могли не понимать М. Саакашвили и его генералы. Что действительно произошло в результате проведенной российскими войсками операции по принуждению Грузии к миру. Следовательно, этот шаг могли спланировать только те, кто в случае вмешательства России в конфликт приобретал широкие возможности для извлечения внешнеполитических выгод из создавшейся ситуации. Такой стороной в войне в Южной Осетии могли быть только США.
  4. С первых же дней войны трагедия мирного населения в Южной Осетии и собственно боевые действия, сопровождающиеся многочисленными потерями с обеих сторон, стали в западных СМИ предметом многочисленных политических спекуляций, сам конфликт стал конвейером для производства пиар-новостей, в которых Россия представлялась истинным агрессором, а Грузия – жертвой российской «военной машины». Все публичные выступления М. Саакашвили снимались на фоне флага Европейского Союза, для массовой аудитории, которая вряд ли знает, какие страны входят в ЕС, создавалось впечатление, что воюет страна, входящая в Европейский Союз [Колесов 2008]. В рекордно короткие сроки в мировом общественном мнении сформировался негативный образ России как милитаристской авторитарной страны, возглавляемой бывшими сотрудниками КГБ и стремящейся к немотивированной агрессии в направлении любых своих соседей, особенно – стран, вставших на демократический путь развития.
  5. Взволнованная этой новой угрозой, американская и европейская общественность начала быстро сплачиваться вокруг политических сил, требующих резкого ужесточения отношений с Россией «во имя мира и всеобщего спасения». Фактически, победившая в западном общественном мнении точка зрения на Россию как на нового мирового агрессора обеспечила широкое одобрение последующего ввода натовской эскадры в территориальные воды Грузии и несомненно одобрило бы большинством голосов прямое военное вмешательство, если бы оно состоялась.
  6. Все указывает на то, что одной из главных целей организованной США психологической войны против России было подготовить европейское общественное мнение к вводу «миротворческого» корпуса НАТО в Грузию и вовлечение его в вооруженное столкновение с российскими миротворцами, осуществляющими операцию по принуждению Грузии к миру. Это мог бы быть вполне реальный план, создавший громкий прецедент участия натовских и российских миротворцев в военных действиях по разные стороны фронтов, что столкнуло бы Россию с ЕС, дискредитировало миротворческую политику России, усилия ООН и ОБСЕ на Кавказе и привело бы к иным многочисленным последствиям, опасным и непредсказуемым. Однако, этого не случилось, зато Соединенные Штаты, ранее отрицавшие свое участие в войне и утверждавшие, что ничего не подозревали о готовящейся агрессии, рядом публичных заявлений дали понять, что именно они были главными организаторами этой провокации по отношению к России. Это был прямой намек на то, что войну в Южной Осетии Россия должна воспринимать как предупреждение.

Сразу после окончания войны в Южной Осетии было распространено мнение, что политическая картина мира изменилась кардинально и эти изменения – необратимы; прежние системы обеспечения международной безопасности и стабильности отошли в прошлое, нормы международного права уже в ближайшее время изменятся до неузнаваемости. Одним словом, мир после войны в Южной Осетии стал другим. Соответствующим образом изменилась и российская внешняя политика: как указывает А.В. Фролов, для нее начинается новый отсчет. Все это является свидетельством того, насколько глубоко война в Южной Осетии потрясла все российское общество.

Спустя достаточно большое время после описываемых событий, можно утверждать, что мир другим не стал, международная стабильность не рухнула, Россия своими решительными действиями в грузино-южноосетинской войне существенным образом не укрепила свой международный авторитет, Грузия не отказалась от своих претензий и заново комплектует и вооружает свою армию для реванша где-то в будущем, Южную Осетию и Абхазию пока никто не спешит признавать. Система действующего международного права устояла, но его правоприменительная практика. Особенно в условиях локальных конфликтов, действительно изменилась. И эти изменения вскоре проявятся в будущих конфликтах.

Тема информационно-психологической войны в течение нескольких месяцев не сходила с полос газет и журналов, звучала в заявлениях официальных лиц государства, становилась темой круглых столов на национальных каналах телевидения. Организованная в октябре 2008 г. политической партией «Справедливая Россия» международная конференция «Информационные войны в современном мире» под председательством С.М. Миронова собрала ведущих российских и зарубежных политологов и политтехнологов, психологов, юристов, журналистов и имела огромный общественный резонанс. Несомненно, это был явный признак того, что власть озабочена проблемой отражения внешней психологической агрессии и на разработку национальной российской модели информационно-психологического воздействия на конфликты есть государственный заказ.

К сожалению, пока разработки в этом направлении находятся на начальном уровне и в идеологическом плане сводятся к требованиям самим перейти «в информационно-психологическую контратаку», а в организационном плане – к предложениям создать государственную систему информационного противоборства, которая, по мнению известного политолога И.Н. Панарина, должна включать в себя три компоненты: государственный совет по публичной дипломатии, федеральное агентство и антикризисный центр. Правда, без разработки собственных, российских технологий психологического управления конфликтами (и соответствующей российской модели) любые организационные меры по созданию новых министерств и ведомств, занимающихся только информационной войной и ничем другим, представляются малоэффективными.

Объективно следует отметить, что война в Южной Осетии действительно показала себя вооруженным конфликтом нового поколения, который может использоваться любым из агрессивно настроенных по отношению к России мировых лидеров как детонатор для начала масштабной информационно-психологической войны. И для того, чтобы в нем победить, недостаточно одной военной силы: военная победа в таком конфликте легко может обернуться сокрушительным поражением в мировой политике, если психологическая война Россией снова будет проиграна.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив