Париж стоит лекции

10 июль 2013
Покидающие Россию ученые возвращаться не собираются.

Скандальный отъезд ректора Российской школы экономики Сергея Гуриева во Францию придал дискуссии об утечке мозгов из России новый импульс. Отличие от голодных 1990-х годов, когда основу волны высококвалифицированной эмиграции составляли специалисты по естественным наукам, налицо: сегодняшние самые громкие отъезды совершают высокооплачиваемые гуманитарии, и делают они это в основном по политическим причинам. Парадоксально, но серьезной угрозы для российской науки, по мнению исследователей, это не представляет — мир стал глобален, и чем пытаться вернуть уехавших, лучше выстраивать с ними рабочие отношения и работать над устранением причин, побуждающих их к отъезду.

Не утечка, а циркуляция

Едва мы начинаем беседовать с директором научного центра в парижской EHESS (Высшей школе социальных наук) в Париже профессором Жаком Сапиром, как он с ходу развенчивает миф о бегстве российских ученых на Запад за счастьем: «Уже много лет нельзя сказать, что отъезд из России представляет собой профессиональный успех. Российские университеты и центры престижны, а зарплаты ныне могут сравниться с европейскими».

То же явление на цифрах показал в конце февраля блоггер американского Forbes Марк Адоманис, который засомневался в справедливости таких заголовков в западной прессе, как «Люди стали основной статьей российского экспорта» (The Economist). Чтобы обезопасить себя от обвинений в использовании якобы полностью ангажированной российской официальной статистики, Адоманис забрался на сайты иммиграционных службы западных стран и взял цифры оттуда. Они говорят сами за себя.

Количество видов на жительство, выданных россиянам властями Канады, например, за 2002–2011 годы упало с 3600 до 1900 в год. Эмиграция в США, составлявшая в 1990-е годы в среднем по 40 тыс. человек в год, в период 2000–2009 годов уже не достигала и 20 тыс. в год, а в 2010–2011 годах едва превысила 10 тыс. в год. Выезд в Германию за нулевые годы упал с 36 до 16 тыс. человек в год, в Южную Корею — с 6,5 до 2,5 тыс.

По данным же Федеральной государственной миграционной службы РФ, в 1997 году из страны насовсем уехали 233 тыс. человек, в 2012 году — лишь чуть менее 37 тыс.

Но это общая статистика. Может быть, c учеными дело обстоит иначе? После нашумевшего отъезда в Францию бывшего ректора Российской экономической школы (РЭШ) Сергея Гуриева на слуху оказались имена и других видных экономистов, решивших покинуть Россию. Три года назад в Париж переехала Екатерина Журавская (жена Гуриева), самый цитируемый на Западе российский экономист. В этом году, утверждает в своем блоге профессор РЭШ Константин Сонин, в Барселону собираются Мария Петрова и Рубен Ениколопов из РЭШ, также возвращается за границу (в Беркли) рэшевец Евгений Яковлев, в Белфаст переезжает Сергей Попов из Высшей школы экономики.

Жак Сапир в подобных процессах ничего страшного не видит: «Это нормально, что ученые передвигаются из одной страны в другую в рамках их исследовательских проектов. Научная деятельность по своей натуре космополитична. К тому же мы видим поток в двух направлениях. Русские ученые приезжают в Европу или США, но и французские и европейские ученые едут в Россию. Это прекрасно».

Катрин Кляйн-Гусефф, историк и специалист по миграции из Центра изучения России, Кавказа и Центральной Европы (CERCEC) при французском Национальном центре научных исследований (CNRS) и Высшей школе социальных наук, также считает, что оснований для тревоги нет. Из 20 научных сотрудников CERCEC трое — историки-россиянки.

«Мы постоянно контактируем со множеством российских ученых, которых мы принимаем здесь ненадолго или с которыми встречаемся в России, — рассказывает Кляйн-Гусефф. — Говорить нужно не о массовой "утечке мозгов”, а скорее о нормализации отношений после распада СССР, которая характеризуется расширением обменов и научным диалогом».

Чем они там занимаются

Российские ученые, которые приехали во Францию, принадлежат к разным поколениям. Те, кто приехал в 1990-х годах, когда условия жизни и исследований в России были очень нелегкими, достаточно преуспели во Франции, особенно в естественных науках, рассказывает Жак Сапир. Он вспоминает многих коллег из социальных наук, которые занимались проектами, выходящими за рамки одной страны, и постоянно ездили между Парижем и Москвой. Очень немногие навсегда остались во Франции, остальные вернулись в Россию. Например, экономист Наталия Орлова защитила диссертацию во Франции, но вернулась. Сейчас она — главный экономист «Альфа-банка». На то, оставаться ли во Франции, влияют как личные, так и профессиональные причины, а общей закономерности, по словам Сапира, тут нет.

Фонд «Дом наук о человеке» (Fondation Maison des Sciences de l’Homme), который был создан в 1963 году с целью организации научного обмена в Европе, и EHESS уже 20 лет охотно принимают российских ученых. Некоторые участвуют в длительных исследовательских программах, как, например, экономисты Виктор Ивантер и Александр Некипелов, историки Борис Ананьич и Александр Чубарьян, социолог Юрий Левада, психолог Валерий Носуленко. «Они известны как в России, так и во Франции, — отмечает Сапир. — Все они ездят туда-сюда, и никто из них не остается во Франции навсегда».

Стремятся — а точнее сказать, стремились в середине 1990-х годов — остаться во Франции ученые, работающие в сфере естественных наук: физики, математики. Хорошие же экономисты, по словам Сапира, остаются в России, они сотрудничают с французскими лабораториями, не покидая страны. Проблема в том, чтобы убедить их приехать во Францию на 3–6 месяцев, — они не хотят отлучаться из России из-за загруженности.

На постоянное жительство во Франции из крупных ученых в 1990-е годы остались историк Дмитрий Гузевич с супругой и литературовед Александр Строев. Другие попросили двойное гражданство, но продолжают исследовательскую деятельность в России, живя часть времени во Франции (обычно они замужем или женаты на французском гражданине).

Профессор университета Париж III — Новая Сорбонна Александр Строев в беседе с журналом «Мир и политика» сказал, что как преподаватель, возможно, был бы более популярен в России, а вот как ученый — вряд ли, ибо во Франции он работает иначе, сосредоточиваясь на собственно научной, а не на административной деятельности, достижения в которой его никогда не привлекали. «Заведование кафедрой для меня было тяжелым и излишним трудом», — признается Строев. Во Франции же, по его словам, принята большая свобода в преподавании и отсутствуют программы, спущенные сверху.

«Мне проще заниматься тем, что я для себя называю фундаментальной наукой, т.е. кропотливым сидением в архивах, чем я, впрочем, занимался и в Москве, когда был старшим научным сотрудником в ИМЛИ (Институт мировой литературы им. Горького РАН. — Ред.), — рассказывает Александр Строев. — Может быть, я стал интереснее соединять теорию и историю литературы. Здесь интеллектуальная раскрепощенность и какая-никакая финансовая и административная поддержка, а не запреты, к которым я привык в Москве».

Подобным образом оценивает ситуацию и чета Гузевич. «Это почти по Джеку Лондону: тому, кто почувствовал свободу и вкус сырого мяса, вернуться в прежнее состояние невозможно. Мы сотрудничаем с Россией, но возвращаться не собираемся».

Ни с какими препятствиями при публикации научных работ в престижных изданиях Строев (как и Гузевич) во Франции не сталкивался. Никакой дискриминации не подвергался, с государственным агентством AERES, которое оценивает деятельность научных центров и определяет, достоин ли ученый надбавки за руководство аспирантами и научные заслуги, также проблем не испытывал. Государственное жилье ученым по Франции не выделяют, но Строев не жалуется — зарплаты, по его словам, ему на все вполне хватает.

Не факт, правда, что Сергею Гуриеву удастся быстро преуспеть в науке. Место, где он планирует читать лекции, более чем престижное — парижский Институт политических исследований (L'Institut d'études politiques de Paris, или, сокращенно, Sciences Po). Но есть нюансы. «Непросто взять и стать преподавателем в Sciences Po, — говорит Жак Сапир. — надо понимать, что Гуриева пригласила туда одна политолог, но на временных условиях». Он даст курс лекций, но не будет там профессором. Сапир еще раз отмечает, что успешные экономисты предпочитают оставаться в России, где они могут найти высокооплачиваемую работу над интересными проектами в крупных компаниях вроде «Роснефти» или «Северстали».

«Нет, мы не можем говорить об утечке русских экономических мозгов во Францию или даже в США или Великобританию!» — резюмирует он.

Нет пути назад

Заведующая сектором экономики науки и инноваций Института мировой экономики и международных отношений РАН Ирина Дежина несколько лет изучала процессы миграции ученых, результатом стала работа «Охота за головами: как развивать связи с российской научной диаспорой?». Как и Жак Сапир, Дежина призывает не бить в набат из-за эмиграции ученых, а находить способы использовать это явление ко всеобщей пользе.

«Мобильность — это механизм диффузии знаний; она способствует развитию новых направлений исследований, в том числе междисциплинарных, расширению кругозора и квалификации исследователей, — пишет Ирина Дежина. — Поэтому переход от задачи противодействия "утечке умов” к решению проблемы "циркуляции кадров” свидетельствует о расширении горизонта видения. Появляется понимание того, что это в определенной мере универсальная проблема, и потому есть опробованные рядом стран удачные средства ее решения».

Понятие «утечки мозгов» не имеет такого негативного значения в странах Европы. Интересно, что в условиях глобализации и размывания границ само понятие миграции становится более гибким: пребывание за границей может быть временным, это не значит, что ученые убегают навсегда.

По мнению главного научного сотрудника Национального центра научных исследований (CNRS) Катрин Витоль де Ванден, финансовый и экономический кризисы в еврозоне ускорили миграционные процессы в Европе и способствуют «утечке мозгов» из европейских стран. Европейцы особенно активно циркулируют с юга на север в пределах стран ЕС.

Для европейцев не стыдно покидать страну в поисках подходящих условий для научной деятельности.

Согласно совместному докладу французских МВД, МИД, Министерства экономики и финансов, а также Министерства высшего образования и научных исследований в рамках межгосударственных инспекций было выяснено, что развитые страны, как и развивающиеся, делают все, чтобы привлечь иностранные таланты не в качестве миграционного населения, но как публику, которая хочет воспользоваться благоприятными условиями проживания и передвижения. Исследования французских специалистов показали, что представители властей в тех странах, в которых они были, не используют термин «утечка мозгов», а считают преимуществом для государства приобретение их элитой образования и профессионального опыта за рубежом.

В своем исследовании Дежина считает, что, помимо создания стимулов для возвращения в страну российских ученых, стоило бы подумать и о том, как, по образцу других государств, сделать Россию привлекательной для иностранных специалистов. Страны Западной Европы одна за другой упрощают доступ иностранных студентов и исследователей к учебе и работе в университетах и исследовательских организациях стран ЕС. Канадское правительство в 2009 году, например, инициировало программу грантов (приблизительно 150 в год) для молодых ученых с целью привлечь из-за рубежа лучшие кадры, и не только канадцев, переехавших на работу в США. В Китае планируют в течение пяти лет пригласить в страну более 1000 специалистов из-за рубежа для работы в Китайской академии наук, полагая, что они помогут сократить научно-технологическое отставание от развитых стран.

Любопытно, что респонденты оказались практически единодушны в том, что времена, когда российские ученые нищенствовали, давно прошли. Исследователи сетуют уже не столько на собственную зарплату, сколько на материальную базу своих лабораторий — на их оснащение современных оборудованием денег сильно не хватает по-прежнему.

Что же касается желания вернуться, то более половины опрошенных Ириной Дежиной ответили однозначно «нет». Характерно, пишет исследовательница, что это были либо самые молодые участники опроса, либо уехавшие в советский период.

В беседе с журналом «Мир и политика» Ирина Дежина сказала, что основу оттока составляют ученые биомедицинских наук. «Для того чтобы заниматься такими исследованиями, нужны не только современные приборы, но и вспомогательные материалы, которые доставлять в Россию очень сложно. Это закладывает отставание, и потому те, кто хочет быть на переднем крае науки и не готов постоянно преодолевать трудности, уезжают работать за рубеж».

«Я думаю, что причина научной эмиграции — это стремление заниматься исследованиями в хороших условиях, — продолжает Дежина, — а также разные причины, выталкивающие из страны, — жилищная, бюрократия в науке, политическая нестабильность в стране. Сейчас набор выталкивающих факторов больше, чем притягивающих, т.е. уезжают не потому, что за рубежом исключительно хорошо (в США, например, сейчас секвестр на науку со всеми вытекающими отсюда последствиями), а потому, что в России непросто».

Дежина предлагает поддерживать связи с уехавшими, проводить их учет, кто куда уехал.

А Катрин Кляйн-Гусефф из центра CERCEC обращает внимание на то, что процессу возвращения не способствуют новые факторы страха, которые недавно ощутили на себе Сергей Гуриев лично и целый «Левада-центр». Первый столкнулся с допросами и необходимостью предоставить следствию свою переписку за пять лет, второй же в конце мая решил временно приостановить получение зарубежных грантов до окончательного выяснения своего статуса в свете «закона об иностранных агентах». Подобные явления притоку ученых из-за рубежа точно не способствуют.

 

Авторы: Наталья Добровольская, Александр Блинов