Мужской характер экстремизма.

17 май 2012
Автор:
Трагические события, произошедшие в г.Нальчике 13-14 октября 2005 года, последовавшая за этим волна убийств политических и общественных деятелей, сотрудников правоохранительных органов и предпринимателей вызвали не только общественный протест, тревогу или возмущение. Для народа республики они стали предметом серьезных размышлений и глубокого разочарования. 

Более ста членов бандформирования, заявивших своими террористическими действиями о принадлежности к наиболее экстремистскому исламскому течению – ваххабизму, были кабардинцами. Разочарование вызвано тем, что в недрах народа, стержнем ментальности которого всегда была толерантность, сохранявшего при любых социально-политических поворотах истории определенную степень свободы совести и идеологической самостоятельности, сформировалась внутренняя язва, разрушающая этнический дух адыгов.

Эти события необходимо рассматривать в общем контексте этнополитических процессов постсоветского периода. На протяжении последних полутора-двух десятков лет регион Северного Кавказа прочно ассоциируется в общественном сознании с политической нестабильностью, перманентными конфликтами, национальным и религиозным экстремизмом и вытекающими из этого сложными социально-экономическими проблемами.

Общество столкнулось с необходимостью найти ответ на вопрос о глубинных причинах этого явления, столь не свойственного местному менталитету. Кажется, что помимо экономической нестабильности современного общества и известных причин социально-политического характера, немаловажен аспект произошедшего, состоящий в очевидном гендерном сбое. Необходим антропологический анализ мужского поведения в экстремальной ситуации, крайним проявлением которой оказался политический экстремизм, в том числе терроризм. Не вызывает сомнения, что состав военных группировок ваххабитов в Кабардино-Балкарии поголовно мужской. Причем рядовой состав представлен исключительно молодежью, а руководящий – более взрослой возрастной категорией. Так, по материалам "Газеты Юга”, из 80 погибших боевиков, опознанных в ходе следствия, самому молодому было 16 лет, возраст 62 человек – от 18 до 29 лет, 16 погибших были в возрасте от 30 до 36 лет, и лишь один – сорока лет. По свидетельствам очевидцев октябрьских событий в Нальчике, среди боевиков были «молодые ребята 17, 18, 20 лет. Женщины рассказывают, что они бегали по улицам и спрашивали друг у друга, как перезаряжать автомат». Безусловно, что молодые люди, следующие ваххабитскому учению, действуют в маргинальном культурном пространстве, превращая свою жизнь в экстремальное существование. Какова доля "мужского” в подобной экстремальности? На каких традиционных институтах основано мужское стремление к экстремальности? Почему понятие экстремального переросло в их сознании в экстремистское?

Совершенно очевидно, что для серьезного исследования этих процессов недостаточно выявления лишь политических, идеологических и экономических источников терроризма. Необходим тщательный анализ проблемы на "микроуровне”, т.е. на уровне повседневности и сквозь призму гендерного подхода. При этом исследователь неизбежно сталкивается с невозможностью привлечения задокументированных источников, так как следственные материалы не доступны, и даже средства массовой информации проявляют особую осторожность в изложении конкретных фактов, заполняя недостаток информации общими цифрами, которые для нашего исследования не имеют принципиального значения. В этой ситуации приходится работать с такими материалами, как народная молва, включать как метод личные наблюдения или интервьюировать людей (достаточно известный метод этнографического исследования), которые в большинстве стремятся к сохранению своей анонимности, то есть существует проблема с научной базой и ссылками, что снижает ценность источника.

В массовом адыгском сознании вызывает неприятие бросающийся в глаза факт, что экстремистские военизированные группировки "ваххабитов” свои лесные лагеря оборудуют по традиционным типам: "шу пщыIэ” – станом наездников или "щакъуэ пщыIэ” – станом охотников, многократно описанных в этнографической литературе. Выходя за пределы подросткового возраста, юноши вступали во взрослое мужское сообщество, где они проходили испытания на соответствие статусу мужчины. Описание образа жизни мужчин в подобном сообществе сделал Я. Потоцкий, путешествовавший по Северному Кавказу в 1798 году:

В первые дни сентября каждый черкесский князь покидает свой дом, удаляется в горы или в лес, где строит шалаш из ветвей деревьев. Его сопровождают преданные ему дворяне, но никто из его семьи не смеет приблизиться к шалашу, будь это даже его брат. Здесь все присутствующие пребывают замаскированными, то есть они закрывают лицо и совершенно не говорят по-черкесски; все разговоры ведутся на некоем жаргоне, который они именуют «шакобза». <…> Только князь знает их всех.

 

Некоторые внешние атрибуты ваххабитских лесных лагерей действительно имеют существенные аналогии с походным бытом "мужских союзов”: дислокация в тайном месте, строжайшая конспирация и железная дисциплина, абсолютное исключение из лагеря женщин, и принадлежность к двум условным возрастным группам, различающимся по статусу – "посвященные” и новобранцы, проходящие своего рода испытание на мужество, или инициацию. Даже такая деталь как маска, используемая боевиками, наводит на аналогии с мужскими сообществами: «Трансформация обывателя в террориста совершается предельно просто: достаточно натянуть черную маску и взять в руки припрятанное чуть ли не в каждом доме оружие. Стянул маску, и ты снова мирный житель». Растворившихся в массе обывателей членов бандформирования «знает только князь» - командир или амир.

Конспиративные мужские лагеря уже являются территорией экстремального существования, куда для воспитания и испытания качеств мужского характера, формирования жестких стереотипов мужского поведения, выработки навыков военной и физической подготовки отправлялись мужчины, покидая дом. При этом если понимать "дом” как ограниченное пространство семьи, домашний круг с детьми, родителями, братьями и сестрами, то мужчины изолировались в первую очередь от женской опеки (вкусная еда, тепло, чистая постель, уход за одеждой и забота об удобстве, материнское влияние/покровительство или супружеская ласка), которая обволакивала комфортом, создавала изнеживающие условия. Следовательно, территория экстремальности начиналась только там, где заканчивалось сфера женской деятельности. Если же под понятием "дом” подразумевать родной аул, где всё дружественно по отношению к индивиду и гарантированно безопасно, то экстремальность начиналась там, где проходил рубеж этой безопасности, т.е. на чужой территории.

Таким образом, выезд мужчин "в поле”, создание временных мужских объединений предполагало совмещение по меньшей мере двух основных форм экстремальности, усложняющих задачу испытания на мужество. Традиционные мужские союзы составляют предмет исторической гордости адыгов, формировавших их национальный характер и направлявших свою деятельность на подготовку защитников чести фамилии или свободы отечества. Мужские братства или союзы в период пребывания во временных лагерях брали на себя охранную функцию для ближних к лагерю селений. Об этом говорит автор XIX века Семен Броневский: «Во время жатвы и сенокоса князья разъезжают по полям вооруженные как для надзирания, так и для прикрытия работников и живут месяца по два в лагерях (кошах) со всею воинскою осторожностью».

В отличие от них на тайных стоянках бандформирований готовят людей, представляющих опасность для собственного народа. Именно здесь заканчивается пространство мужской экстремальности, оно переходит в свою крайнюю форму – экстремизм.

Общепризнанно, что "Адыгэ хабзэ как система этикета и этический кодекс в свое время заменял в местном обществе функции религии, так что укоренившийся в Черкесии и Кабарде во второй половине XVIII − первой половине XIX в. ислам стал лишь верхним слоем культуры этноса”. Соблюдение норм Адыгэ хабзэ и в настоящее время продолжает определять место человека в социуме. Пренебрежение ими любым членом этнической общности заметно снижает уважение к нему, как к утратившему нравственно-этнические связи с соплеменниками и в целом дух адыгства. А юноши, ушедшие в ваххабизм, сознательно пренебрегают мнением родителей, семьи и общества, что ставит их вне социально-этнических рамок, они выделяются за границы своей социальной среды, то есть вступают в экстремальное пространство. Выдержки из присяги исламских экстремистов, опубликованные в газете "Известия”, однозначно иллюстрируют это положение: "Я обязуюсь подчиняться своему амиру во всем… Я обязуюсь сражаться, не боясь ничьих упреков…”. Для них не существует таких ключевых традиционных понятий, как толерантность, в том числе религиозная, как почитание старших (авторитет имеет только амир – региональный лидер), уважение к женщине (не только жена, но и мать теряет духовную связь с сыном), этническая, и даже религиозная солидарность уступают место сектантским взаимосвязям.

Рассмотрим другую сторону анализируемой проблемы. Происходящие в национальных республиках Северного Кавказа цивилизационные процессы косвенно являются глобализационными. Неоимперская идеология советского государства добилась относительной унификации повседневного быта и традиционной системы ценностей, в том числе и стандартов маскулинности у народов Кавказа. Однако, уже в ранний постсоветский период произошла резкая и заметная трансформация традиционных стереотипов мужественности. Этот процесс был сопряжен с идеологической ломкой прежней общественной системы (социалистической) и экономической перестройкой от коллективного (производства, распределения, идеологии) к индивидуальному. В результате на фоне глобальных государственных перемен шел локальный невидимый – в рамках небольшого этноса – процесс распада родовой и этнической солидарности. В частности это проявилось на девальвации автостереотипа о сильном, мужественном главе семьи и утрате им нравственного авторитета, как и в целом – почитания старших. Невиданное до того в социальной истории кавказских народов увеличение числа распавшихся семей (на почве экономической несостоятельности, пьянства, алкоголизма и наркомании мужчин, деградации стереотипов женственности) привело к появлению целого поколения мальчиков 1980-90-х годов рождения, воспитанных в условиях идеологического вакуума, без положительного отцовского влияния, социально запущенных подростков, выросших в гомосоциальных группировках, где культивируются агрессия, насилие, "брутальная маскулинность”. Массированная трансляция западных образцов гендерных моделей и сексуальности через средства массовой информации неадекватно воспринимаются в кавказских этнических обществах и разрушительно воздействуют на него.

В условиях политической нестабильности и развала экономических структур возникает потребность в культурном ренессансе, вызванном ностальгией по героическому прошлому, по доброму патриархальному порядку. Тревога по поводу размывания культурной специфики и обезличивания народов Кавказа, этническая унификация ведет к потребности воспроизводства базового архетипа маскулинности как эффективного символического средства возрождения народной самобытности. Таким образом, получается, что путь к сохранению культурной аутентичности взаимосвязан с процессом патриархальной маскулинизации. В этих условиях возникает течение, которое можно назвать "национальным радикализмом”. Условность подобного обозначения очевидна, потому что это скорее некое культурное течение, не совместимое с понятием "экстремизм”. Оно не ведет к вооруженному противостоянию с властью или обществом, а является воплощением мужского стремления к экстремальному, оформляемого в соответствии с политической ситуацией и этнотерриториальной спецификой в идеологическую модель, сочетающую в себе мужество, нравственное самооправдание, героическую жертвенность и т.п. во имя, в конечном счете, блага народа и гуманистических (этнотрадиционных) идеалов.

Это подтверждается примерами из постсоветской истории северокавказских республик. На вызов глобализации они отвечают центробежными тенденциями, которые выражаются во взрыве агрессивных эмоций, культивировании силы и образа воинственного защитника Отечества. В отличие от Чечни, Абхазии, Осетии и Ингушетии в Кабардино-Балкарии не дошло до проявления маскулинных возможностей нации решения политических вопросов через вооруженный конфликт. Но в 1990-1992 годах в республике развивается движение за "возрождение” кабардинской и балкарской государственности. Не касаясь здесь всего комплекса проблем и цепи разнообразных событий, отметим лишь, что на этой политической волне активизировались силы того слоя мужского населения, который считал себя недостаточно востребованным в советской общественной системе или несостоявшимся в профессиональной деятельности, испытывал неудовлетворенность своей мужской ролью в семье или искал выход из сложной ситуации, носящей личный характер. Начался процесс исторической ревизии прошлого и попытки восстановления архаических институтов. Например, в 1992 году Конгресс Кабардинского народа предлагал создать национальную гвардию по типу дворянского ополчения, одетую в национальную форму. Развернулась полемика и по поводу обязательного ношения кинжалов как непременного атрибута черкесского мужчины. В память о жертвах Кавказской войны в 1992 и 1994 годах прошли конные походы по маршруту адыгских мухаджиров, вынужденных покинуть Родину во второй половине XIX века. Эта был не только знак выражения памяти, но и артикуляция маскулинных возможностей, продемонстрированных в современных условиях. Образ "адыгэлIы” – "настоящего адыгского мужчины” поддерживался участием отрядов добровольцев из Кабардино-Балкарии, Адыгеи и Карачаево-Черкесии в грузино-абхазском конфликте, стремившихся на деле проверить свои способности на истинно "мужской поступок”, помещая себя в экстремальные условия войны.

Характерной чертой процесса глобализации в данном регионе является то, что он – не односторонне "западный”. Не менее напористы унифицирующие тенденции, проявляющиеся в фундаменталистских движениях с исламского Востока. Протест против подрыва основ социальной дисциплины и порядка, традиционных человеческих отношений облекается в форму мусульманской морали. Интересно, что восточные культурно-религиозные течения апеллируют к тем же принципам мужского насилия, агрессии и тоталитарного патриархата. Таким образом, регион Северного Кавказа волею судеб стал полигоном, где столкновение двух глобализационных "потоков” приняло характер открытой межличностной конфронтации.

Исламский фундаментализм не свойственен адыгскому менталитету, не принявшему религиозного фанатизма даже в период национально-освободительного движения XIX века. Тогда мусульманская идеология носила оппозиционный характер и была окрашена в националистические тона. В современных же условиях – "вялотекущей модернизации экономики, роста безработицы, разрыве уровня жизни между элитой и остальным обществом в сочетании с западной культурной экспансией” - социальный протест мусульманского населения ищет иные пути выхода из кризиса. Наряду с привычными и мягкими формами ислама, носившими в основном ритуальный характер, в регионе в последнее десятилетие появились и получили развитие экстремистские течения, требующие не только придерживания специфически религиозных догм, но и аскетизма, строгой сегрегации полов, вооруженной защиты своих идей и создания военизированных отрядов. Этот жесткий и характерный набор мужских обязательств, соединенный с привлекательной религиозной идеей, притягивает молодых людей, и тех, кто ищет выход для своей гипертрофированной маскулинности, и тех, кто стремится к компенсаторному развитию мужской личности.

Экстремальное мужское поведение может проявляться и в такой, казалось бы, второстепенной характеристике, как ношение особой формы или заметных деталей одежды, идентифицирующих их принадлежность к определенному сообществу. В качестве примера можно вспомнить известные молодежные группировки люберов, панков, скинхедов, металлистов, футбольных фанатов и пр. Причем эпатажность подобного рода свойственна больше мужчинам, нежели женщинам, иллюстративным подтверждением чему является, например, внешний облик мужчин, демонстрирующих свое отношение к кругу сексуальных меньшинств, в отличие от женщин, не акцентирующих внешне своей нетрадиционной ориентации. Таким образом, мужчины с большей готовностью открыто заявляют о своей причастности к определенной группе единомышленников и противопоставляют себя массе большинства. Рискуя быть не принятыми или осужденными этим большинством, они тем не менее ставят себя в экстремальные условия отчуждения (часто враждебного) от социума. Так, наибольшее неприятие вызывает демонстративный отказ «ваххабитов» от угощения даже на семейных торжествах и в гостях даже у близких родственников под предлогом «нечистоты» продуктов, особенно это касается мяса. По сообщениям респондентов, приверженцы экстремистского течения не только не принимают предлагаемую пищу, но и не садятся за один стол с остальными гостями, чем наносят серьезную обиду хозяевам. Мужская экстремальность – это необходимость / желание проверки себя или самоутверждения в сложных природных или социальных условиях. В отношении исламских экстремистов атрибутами их самоидентификации являются укороченные брюки (не касающиеся уличной грязи), белая шапочка на голове, отказ от нижнего белья, ношение бороды. Для женщин, связанных с ними, необходимо ношение хиджаба, скрывающего все волосы, часть лба и шею, и одежда, закрывающая руки до кистей и ноги до щиколоток. Мужской мир отгораживается от женского максимальным скрыванием женского тела. Правда, за некоторое время до терракта в Нальчике можно было отметить явное сокращение демонстративного ношения "мусульманской” одежды, что, видимо, объясняется конспиративными причинами.

Существенной характеристикой мировоззрения мужчин, уходящих в ваххабизм, представляется нам мизогиния (женоненавистничество), хотя ее выражение имеет довольно значительную амплитуду, зависящую от индивидуально-психологических факторов. Бывший муфтий Кабардино-Балкарии Шафиг Пшихачев отмечает, что презрительное отношение к женщине исторически зафиксированы у основоположников ваххабизма. Так, например, они пытался ввести неслыханную в мусульманском мире традицию обривание голов не только мужчинами, но и женщинами. По преданию, в ответ на это одна из них потребовала от ваххабитов сбрить бороды, ибо это тоже волосяной покров. Тогда Ибн Абдуль Ваххаб, основоположник течения, не найдя достойного ответа на это требование, оставил женщинам их волосы. Ш. Пшихачев, со ссылкой на Л. Коранзеса, описывавшего события разграбления ваххабитами мечети имам Хусейна в Кербеле 20 апреля 1802 года, акцентировал их жестокость по отношению к женщинам: "Старики, дети, женщины – все гибли от меча этих варваров. Утверждают также, что если они видели беременную женщину, они вспарывали ей живот и оставляли плод на окровавленном теле матери. Их жестокость не могла насытиться, они не прекращали убийств, и кровь текла рекой”.

В поисках причин и предпосылок странного выбора агрессивной жизненной позиции мальчиками из хороших семей, общественность республики просто, по-обывательски, разбирает повседневное поведение и необычные, нарушающие этикетные нормы поступки своих знакомых и родственников, попавших под влияние религиозных экстремистов. Обычно в подобных нарративах обсуждается именно вопрос отношения к женщине. Так, пенсионерка Тарчокова Б. рассказывает о своих соседях по саду, впоследствии принявшие участие в октябрьских событиях: "Вот все говорят, что К-вы – хорошие мальчики: не пьют, не курят, очень хорошо учились в школе. Все вроде так. Но я знаю, что они свою мать ни в грош не ставили. Разве это кабардинцы?! Когда они приезжали в сад, она из сил выбивалась: полола, копала, тачку возила. <…> А они – эти хорошие мальчики – рыбачили, отдыхали, костры разводили. Мать втихомолку плакала, гордость не позволяла ей открыто жаловаться. А со стороны посмотришь – тихие воспитанные дети”. 36-летняя М. Шукова рассказывала об известных ей случаях рукоприкладства религиозных экстремистов по отношению к своим матерям. Это наиболее вопиющий факт отхода от народных традиций почитания женщины. По словам А. Хаджиевой (30 лет), она всегда отмечала «ненормальность» в поведении друга своего брата, неожиданно для своих знакомых принявшего участие в нальчикских событиях в октябре 2005 года. Обычно спокойный и добродушный, он мог набросится с кулаками даже на малознакомую девушку, если считал ее поведение неприличным (несоответствие ее одежды его нормам морали, посещение кафе или танец с молодым человеком и т.п.).

Очевидным является то, что "ваххабитами” женщина не рассматривается как полноценное человеческое существо, каковы бы ни были заявления об их отношении к женскому полу. Судя по повседневной практике, по информации их соседей и родственников в женщине видится источник первородного греха, грязи, плотского вожделения. Религиозный экстремист не допускает физического контакта (рукопожатия или традиционного объятия) с женщиной, оправдываясь тем, что не хочет нарушать свой "андез” – ритуальное омовение перед молитвой, так как женщина – "грязная”. Мне рассказывала старейший работник Кабардино-Балкарского радио, как у кассы она встретила диктора, недавно вернувшегося из Хаджа. Согласно адыгскому обычаю она, как старшая, протянула ему руку для приветствия со словами традиционного благопожелания по подобному случаю. Однако он спрятал руки за спину, сказав, что не хочет, чтобы греховные мысли при рукопожатии нарушили святость его "андеза”. Правда деньги из кассы, несмотря на их действительную и кармическую "грязь”, он брал руками. Я сама сталкивалась с презрительно-осуждающим отношением подобных моралистов, продемонстрированным мне, например, за короткие рукава летнего платья.

Отношение к женщине – своего рода маркер "ваххабитской” идентичности. Унижающее женщину положение просматривается в семейно-брачных отношениях последователей ваххабизма. По информации Ш. Пшихачева, основоположники ваххабизма снимали для своих последователей многие запреты ислама, в частности возможность отношений мужчины и женщины только в рамках брака. Адыгское обычное право было еще строже в отношении чистоты брачных связей и не допускало многоженства. Это правило моногамии продолжало действовать даже после широкого распространения шариатского законодательства, разрешающего мужчине несколько одновременных браков. По данным же, полученным в ходе личных интервью, у многих последователей ваххабитов в Кабардино-Балкарии имеется более одной семьи. Необходимость присутствия женщины в их жизни обусловлена лишь их репродуктивными способностями (Ясер Арафат в одном из своих выступлений сказал, что "самое мощное оружие против неверных – арабская матка”). Причем в отличие от этнической традиции в расчет принимается в первую очередь биологическая составляющая репродуктивной функции, без учета значения женского духовного начала, ее роли в социализации детей.

Н. Журтова,мать одного из погибших во время октябрьских событий 2005 г., говорила, что ее сын женился не по собственному желанию, а по указанию и выбору своего амира. Протест родителей против скороспелого брака был совершенно проигнорирован. Хотя нет сведений о том, что молодые люди полностью лишены голоса при выборе невесты, но без одобрения главы организации это мнение становится номинальным. Для супружеских отношений подбираются в основном те девушки, которые разделяют взгляды своих мужей. Они носят не одобряемый в массе адыгов хиджаб и совершают все религиозные предписания, готовы к абсолютному послушанию и, в общем, растворяют свою личность в муже, отказываясь от самореализации. В этом проявляется отклонение от этнических поведенческих стереотипов, а главное – от характерного для адыгских женщин чувства собственного достоинства, их высокого социального статуса, отмечавшемуся в источниках различного происхождения и времени.

В Кабардино-Балкарии пока не известно о включении в бандформирования так называемых "шахидок” – женщин-самоубийц, печально известных по захвату "Норд-Оста” и другим террористическим актам. Но даже женщины, которые осуществляли теракты, скорее явились жертвой сильного психологического внушения, насильственного подчинения мужской воле, запугивания или шантажа, нежели самопожертвования или религиозного фанатизма. В интервью газете "Современник” советник президента С. Ястржемский сообщал о подготовке террористок-смертниц из "опущенных” в результате группового насилия женщин, которые уже не имеют "никаких шансов на нормальную жизнь в Чечне”. В истории религиозного экстремизма на Кавказе не известно ни одного случая, чтобы женщина занимала сколько-нибудь заметное положение в организационной иерархии. Женщины здесь играют роль скорее живого оружейного механизма, управляемого мужчинами, или "агнца, приносимого на заклание”. Правда, женщины, состоящие в подобных организациях или сочувствующие им, как например, нальчикский адвокат Л. Дорогова, утверждают, что имеют влияние на ход событий и «если бы кто-то из нас знал, что они пойдут на такое, мы бы их остановили. Мы, женщины, были против насилия». Но в этом-то и состоит проблема – женское влияние ограничивается, в том числе методом отчуждения их от источников информации. Мне представляется, что это – главное проявление мужского шовинизма и крайней дискриминации женщин в ваххабитском сообществе.

Изоляция от женщин, отмеченная выше и определяющая пространство мужской экстремальности, в организации экстремистского толка перерождается в уродливую форму отмежевания от женщин, как существ низшего порядка. Военизированные мужские союзы, в этнической традиции призванные к воспитанию и подготовке защитников "своих” от неприятелей, т. е. самообороне социального организма, религиозными террористами используются для войны против человечества как такового, включая собственный народ. Качественная метаморфоза парадигмы "свой – чужой”, изменение качества «мужских задач» и заключают в себе переход от экстремальности к экстремизму. В первом случае это испытание на мужественность, воспитание морально-волевых и физических качеств, необходимость проявления себя в непривычных условиях или опасной ситуации, направленных в конечном счете на благо общества. Это общепринятое социокультурное оформление "нормального” стремления к мужской самореализации, рациональное использование обществом выхода "природной” мужской агрессии. Во втором случае мы имеем дело с нереализованным подавленным чувством мужского самоутверждения, выход которого не признает никаких норм морали и общественного развития. Экстремизм – это патология экстремального. 


Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив