Молчат гробницы, мумии и кости, -

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь письмена

Иван Бунин

В последнее время наряду с недопониманием роли истории в жизни страны и народа участились предвзятые попытки исказить её, предать забвению великие свершения прошлого, выдающихся личностей, неповторимые литературные памятники. А ведь история – не безвозвратно ушедшие в прошлое времена, формы и ступени человеческого бытия, утратившие свою благотворную роль. История - это одушевлённый субъект человеческого общества, определяющий характер его развития и в то же время остерегающий от повторения ошибок. Она сохраняет преемственность поколений, объединяет созданный ими жизнестойкий потенциал в неразрывное целое, превращая его в активную патриотическую силу. История – это бесценная сокровищница веков, единственный хранитель памяти поколений, вобравшей в себя человеческие судьбы и многие неразгаданные тайны.

История – надёжная опора и защитница интересов настоящего и будущего страны, берегущая героизм и славу предков от дилетантов и идеологических налётчиков либерального покроя и их западных наставников. Уронить честь русской истории, исказить её правду и вековой опыт, значит, лишить страну и народ животворного источника силы и влияния, ослабить позиции перед внешними угрозами, сделать страну доступной для разного рода чужестранных завистников и недоброжелателей, вынашивающих экспансионистские планы.

Глубокое понимание роли истории в жизни человеческого общества проявляли многие философы, историки, писатели прошлого и призывали осторожно и бережно обращаться с ней, сохранять в неприкосновенности её правду. Понятно и объяснимо эмоциональное выражение известного испанского писателя-классика С.Сервантеса:

Тех, кто искажает историю, надо казнить как фальшивомонетчиков.

 

История несовместима с ложью, и она перестаёт быть историей, если в её основу закладывается ложь. Под пером историка все мысли и события должны быть только правдой. Нет полуправды, как нет и полуисторика.

Попытки «редактировать» историю наблюдались всегда. И в угоду интересам сильных мира сего; и по субъективным пристрастиям к отдельным этносам, событиям; и по идеологическим воззрениям. Так, по политическим соображениям великого князя Вл.Мономаха была «подредактирована» его сыном Мстиславом составленная Нестором, иноком Киево-Печерского монастыря, «Повесть временных лет» - главный источник сведений о Древней Руси. В частности, им был введён в летопись сюжет о варяжских корнях начала русской государственности. Евразийцы извращают факторы появления Российского государства, идеализируют Степь – половцев, монголо-татар, изображают их союзниками и чуть ли не благодетелями Руси.

Ложь историческая стала оружием информационно-идеологической борьбы против России. Время исторического бездорожья и политического ханжества, установившееся в России после разрушения СССР, вызвало новую волну искажений прошлого страны, непозволительных лжетолкований героической борьбы народа за её независимость. Учёным, стоящим на принципиальных позициях в подходе к прошлому и настоящему нашей страны, предстоит многое сделать для восстановления истины на различных исторических этапах и направлениях, раскрыть тенденциозность современной западной мысли, исходящей из нигилистической концепции нашей истории. Умаляется ее славянская, русская цивилизационная основа. Отрицается способность Руси к самостоятельному творчеству, многие ее исторические памятники, в том числе гениальное произведение древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» (1187 г.), считаются поздними подделками.

В 2012 г. великому творению – «Слову о полку Игореве» - исполнилось 825 лет со времени его написания. За последние два столетия проведена значительная исследовательская работа по его изучению: на разных языках опубликовано более 5000 работ, в том числе свыше 700 исследований на русском языке. Однако точки над «I» ставить рано, продолжается поиск, связанный с установлением авторства поэмы, хотя анализ текста (стилистический, исторический, социально-психологический) позволяет с определенной уверенностью предположить, что «Слово» написано самим лирическим героем - новгород-северским князем Игорем Святославичем. Этой точки зрения придерживаются писатель Вл.Чивилихин, профессор А.М.Портнов.

Отказ в авторстве князю Игорю объясняется несколькими причинами, в том числе спецификой написания древнерусских памятников. Это, конечно, не главная причина, но её нельзя не учитывать. В древней рукописи не было разделения слов, разбивки на абзацы, отсутствовали заглавные буквы и пунктуация, а название поэмы слилось воедино с именем автора, «поглотило» его, создав иллюзию анонимности произведения.

Сам первооткрыватель этого древнерусского шедевра (1788) граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин (занимал в то время должности обер-прокурора Синода и президента Академии художеств) отмечал, что в тексте «не было ни правописания, ни строчных знаков, ни разделения слов». Знаки препинания были расставлены позже, в 1800 г., когда Мусин-Пушкин в сотрудничестве с историками А.Ф.Малиновским, Н.Н.Бантыш-Каменским и Н.М.Карамзиным издал поэму. Но ведь и к Мусину-Пушкину попал не оригинал, созданный в конце Х11 в., а копия, переписанная примерно 300 лет спустя. Естественно, прежние переписчики, каждый по-своему, в соответствии с эпохой, прочитывали древний текст, допуская при этом неизбежные ошибки и неточности, которые, наслаиваясь друг на друга, создавали дополнительные трудности для понимания целого ряда мест памятника, выяснения имени автора. К тому же этот единственный экземпляр сгорел в 1812 году во время пожара Москвы. Если бы Алексей Иванович последовал совету своего друга, известного архивиста Николая Бантыш-Каменского сдать рукопись на хранение в библиотеку Архива Коллегии иностранных дел, то исследовательская мысль сохранила бы шансы на успех в раскрытии существующих и открытии новых тайн, о которых мы сегодня и не догадываемся.

Идентичность имени главного героя с рядом стоящим именем автора в заголовке памятника («Слово о полку Игореве Игоря сына Святославля внука Ольгова») создавала впечатление оправданности и даже нужности дублирования имени в целях уточнения родословной князя Игоря, чтобы потомки не спутали его ни с кем другим. Это соображение могло стать одним из факторов признания анонимности «Слова».

Однако такой великий мастер художественного слова, филигранный стилист и изумительный лирик, каким был автор «Слова», не мог сделать заголовок не соответствующим предельно четкому и лаконичному языку всей поэмы, а обозначил его классически просто: «Слово о полку Игореве». А затем рядом, в соответствии с логикой и традицией средневековой Руси, написал имя автора: Игоря, сына Святославова, внука Ольгова. Большой знаток и ценитель «Слова» писатель-историк Вл.Чивилихин в романе-эссе «Память» (1988) говорит, что в тексте «нет ни одного случайного слова (!)», и представляется неправомерным приписывать автору это громоздкое, аляповатое название.

На признание анонимности «Слова» мог (хотя и в незначительной мере) повлиять установившийся впоследствии порядок - ставить имя автора перед названием произведения. Традиции же древнерусской литературы были иными, имя автора в родительном падеже ставилось после названия произведения, например: «Слово о законе и благодати» Иллариона, «Повесть временных лет» и «Житие Феодосия» Нестора, «Поучение чадом» Владимира Мономаха, «Хождение в Царьград» Добрыни Ядрейковича, «Слово» Даниила Заточника, «Слово о полку Игореве» Игоря сына Святослава внука Ольгова, «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, «Минеи Четьи» митрополита Макария и др. Даже простой перечень древних русских произведений и поставленное в ряд с ними «Слово» Игоря Святославича подтверждает обоснованность предположения о его авторстве.

Внимательное прочтение текста показывает, что Игорь Святославич ставил свое поэтическое имя выше княжеского титула, чем, очевидно, и объясняется отсутствие слова «князь» применительно к автору. Он хотел войти в историю Руси не в качестве князя, потерпевшего поражение, а как поэт лирической драмы, запечатлевший для потомков трагические события того времени и вытекающие из нее политические уроки. Как полководец, он не триумфатор, но велик как поэт и стратегически мыслящий патриот.

В оригинале, безусловно, были и дата написания поэмы, и подпись автора, однако до нас дошла она безымянной. Причин этому немало. Сыграла роль и наша безграничная вера в авторитеты. В 1797 г. известный историк Н.М.Карамзин в журнале «Северное обозрение» («Spectateur du Nord»), издававшимся французскими эмигрантами в Гамбурге, сделал сообщение о находке, отметив, что ее автор не известен. После этого на протяжении почти двухсот лет никто и не думал взять под сомнение точку зрения ученого.

Забвению подлинного имени автора «Слова» способствовало обилие мнений по поводу авторства поэмы. Упорно отстаивали безымянность «Слова», считая его «поздней подделкой», литератор О.И.Сенковский, профессор истории Московского университета М.Т.Коченовский (Х1Х в.) и др. Точки зрения Карамзина придерживался академик Б.А.Рыбаков в монографии «Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве» (1991 г.). В.Кожинов считает, что «безымянность »Слова» входила в замысел его создателя, была вполне осознанной», чтобы сделать поэму «всеобщей» песнью. Безымянность «Слова», по Кожинову, - это «некий сознательный «изыск» создавшей его личности».

Вместе с тем насчитывается около 30 предполагаемых авторов поэмы, выдвигаемых разными экспертами, в их числе новгород-северская княгиня Болеслава, племянница князя Игоря. Историк А.А.Зимин пытался приписать авторство «Слова» архимандриту ярославского Спасо-Преображенского монастыря Иоилю Быковскому, якобы создавшему памятник в конце ХУ111 в. (в его доме была обнаружена А.И.Мусиным-Пушкиным рукопись «Слова) – «поразительную поэтическую стилизацию нового времени под «старые словесы». В ряде своих статей, опубликованных в 60-70 гг. прошлого века, он, как и его единомышленники, утверждает, что «Слово» - это подделка: в Х11 в., мол, не могло появиться такое высокохудожественное произведение, светское по своему характеру и с общерусской идеей.

Некоторые полагают, что «правомерно говорить не об одном», а о «нескольких авторах» поэмы, один из них якобы «являлся уроженцем или жителем белорусско-полоцких земель». Третьи, с позиций узко-местечкового патриотизма, усматривают только лишь белорусско-украинские корни памятника. К примеру, А.Киркор с огромным пафосом пишет: «Киева, Песни о полку Игореве, Статусов (Великого княжества Литовского) и пр., и пр. москалям я не отдам. Всё это наше, а литература (русская) собственно-то и начинается со времени … Грозного, Курбского и др.». Как видим, национализм чужд объективности.

Автор «Слова» не делил пространство Руси на пределы славянских племён – будущих великороссов, белороссов, малороссов. Для него Русская Земля была единой и неделимой. И поэтому неприятно читать тех историков, которые пытаются возродить осуждаемые автором «Слова» феодальную раздробленность и феодальные распри, подрезать наши славянские корни, разрушить общерусский патриотизм.

Скептики не унимаются и не берут в расчет ничьи доводы, в том числе А.С. Пушкина, считавшего, что нигилизм в отношении подлинности «Слова» основан на незнании древней эпохи и поэзии 18 в., не обладавшей для создания такого произведения поэтическим потенциалом. Серьезным аргументом представляется и вопрос поэта: «Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя?» Этот вопрос служит подтверждением нашего мнения: только сам князь Игорь - и никто другой - мог опоэтизировать свой неудачный поход.

Доказывая подлинность «Слова» и невозможность подделки, А.С.Пушкин говорит и о том, что написание произведения в 18 в. предполагало бы от мнимого автора «знание всех наречий славянских», слова которых с таким искусством употреблены в тексте «Слова», что сильно смутило его исследователей («темные места»), и только впоследствии были открыты в старых летописях или отысканы в других славянских наречиях. Для автора «Слова» их употребление в 12 в. было естественным, а в 18 в., даже если бы предполагаемый поэт знал все славянские наречия прошлой эпохи, «неужто такая смесь естественна?» (А.С.Пушкин).

Были также соображения идеологического порядка отказать Игорю Святославичу в авторстве, заодно и не признать подлинность «Слова». Ими руководствовались всевозможные «скептики» типа норманистов (сторонники норманнской концепции), причислявшие славян (русских) к «неисторическим народам» и считавших, что государство в Древней Руси создали пришельцы: германцы-шведы («варяги»). Идеи норманизма проявлялись и в попытках исказить социально-культурный облик русских, представить их «дикими», «отсталыми», не имевшими представления ни о культуре, ни о литературе, ни о какой духовной жизни. Довлел извращённый русофобией взгляд на историю, граничащий с прямым заказом определённых западных кругов, которые не могут смириться с тем, что Древняя Русь не только не уступала в своём развитии Западной Европе, но и превосходила её. Равного «Слову» по своей гениальности произведения на Западе не было, при этом оно отразило высокий уровень общего прогресса Руси в Х11веке. Такого «просвещённый» Запад не мог вынести. Естественно, «Слово» было объявлено безымянной поздней подделкой.

Думается, из этих посылок вытекает тенденция - лишить князя Игоря не только славы великого поэта, родоначальника русской литературы, но и умалить его воинские заслуги, «не заметить» глубины и широты государственного мышления. Так, Лаврентьевская летописная повесть усматривала цель похода против половцев только в одном - в эгоистическом стремлении князей добыть «собе хвалы».

Представляется что-то недоброе в писаниях некоторых авторов, когда светлые, героические поступки и подвиги, совершаемые во имя земли Русской, преподносятся в одностороннем, а иногда в искаженном виде, когда возводится «хула на хвалу». По сей день звучат упреки в адрес князя Игоря в «несвоевременности», ненужности его похода на половцев, врагов Руси, изыскиваются вроде бы разумные доводы в поддержку этого.

Причем подобная «хула» все более расширяет свои исторические рамки и захватывает события других, более поздних времен. Высказывались сомнения, в частности, насчет целесообразности Куликовской битвы. Осуждалась, «по гуманным соображениям», оборона Ленинграда в годы Великой Отечественной войны: мол, лучше было сдать город, но сохранить человеческие жизни.

Только идеологические профаны или злонамеренные либералы могут распространять подобные выдумки. В гитлеровской директиве от 29 сентября 1941 года подчёркнуто, что он, Гитлер,

решил стереть Санкт-Петербург (Ленинград) с лица земли … Цель состоит в том, чтобы окружить его и сравнять с землёй артиллерийским огнём и непрерывными налётами авиации… мы не заинтересованы даже в сохранении части населения этого крупного города.

 

«Гуманисты» на порядок выше сожалели, что СССР сразу же, без войны, не капитулировал перед гитлеровской Германией. Так, «гуманист» Солженицын, камуфлирующий свой антирусизм антикоммунизмом, цинично наставляет читателя: «Ничего страшного, если бы немцы победили. Сняли бы мы портрет с усами и повесили с усиками. Да ёлку стали бы справлять не на Новый год, а на Рождество. Всего и делов».

Далекие предки лжепатриотов, под видом объективности, фактически осудили бессмертный подвиг русских князей, называя их поход «сепаратным», «необдуманным», «эгоистическим», осуществленным наперекор «божьему промыслу» (солнечное затмение).

В.Кожинов идет, пожалуй, дальше других в умалении характера патриотической борьбы русских против кочевников, утверждает, что поход князя Игоря » по целям своим тождественен половецким набегам», совершаемым ради военной добычи. С этим вряд ли можно согласиться. Взятые воинами князя Игоря в первый день успешного сражения трофеи («золото, паволоки и дорогие аксамиты») - это не главная цель похода, а его побочный, сопутствующий результат, как неотъемлемый атрибут военных кампаний и не только той исторической эпохи.

Для князя Игоря любовь к Родине, земле Русской является самым высоким чувством, побудителем всех его деяний. Писатель Вл.Чивилихин отмечает «пронизывающий душу патриотизм «Слова о полку Игореве». Очень точно охарактеризовал высокий патриотический дух поэмы академик А.С.Орлов. Героем «Слова», - пишет он, - является Русская земля, добытая и устроенная трудом великим всего русского народа». Не случайно слово «Русская земля» 21 раз упоминается в тексте памятника.

Не о славе - о земле Русской думал Игорь, предпринимая поход против «поганых половцев», опустошавших своими набегами южнорусские княжества. Вл.Чивилихин в книге «Память» говорит, что за полтора века половцы предприняли почти пятьдесят больших походов на Русь, кроме бесчисленных мелких грабительских набегов. Опустошались поля, истреблялось население, а уцелевших жителей уводили в полон и продавали в рабство: богатые и густонаселенные земли превращались в Дикое поле. Половцы – исторические враги Руси. Они разрушали и сокращали жизненное пространство наших предков: отрезали Русь от Чёрного моря и Византии, стёрли с лица земли древнее русское княжество Тьмутаракань, которое так никогда и не возродилось. «Тогда по Русской земле, - пишет автор «Слова», - редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы меж собой деля».

Такова историческая правда, воспроизводимая автором «Слова», с которой, однако, согласны не все. Так, В.Кожинов считает, что «это творение» более всего способствует формированию «ложного представления о взаимоотношениях русских и половцев». По Кожинову, половцы не враждебная Руси сила, и их взаимоотношения с ней он определяет термином «соперничество» и очень сожалеет, что половцы в «Слове» представлены не столько как участники «очередного воинского «состязания», а как непримиримо враждебная и крайне опасная сила». В представлении критика автор «Слова» искусственно обострил «коллизии своей поэмы» из-за того, что половцы стали причиной трагедии главного героя, напавшего на них.

В подтверждение тесных связей со степняками историк приводит факты кровной породнённости русских и половцев. Действительно, в условиях межфеодальной борьбы, включая прямые военные действия, русские князья нередко прибегали к использованию половцев для борьбы против своих собратьев-князей. Для скрепления союзнических договорённостей устанавливались типичные для средневековья брачные союзы детей русских князей и половецких ханов. Такова традиция той эпохи, обусловленная всё той же феодальной раздробленностью.

Но русь и половцы слишком противоположны друг другу, чтобы иметь какие-либо другие близкие связи. По своей нравственности и культуре половцы абсолютно чужды русским. Как повествуют древние исторические тексты, «половцы держат закон отцов своих: кровь проливают и похваляются этим, едят мертвечину и всякую нечистоту: хомяков и сусликов, и берут в жёны своих мачех и свекровей …»

Из недооценки половецкой угрозы вытекает несогласие Кожинова с призывом автора «Слова» к сплочению русских князей на антиполовецкой основе. А ведь призывы к объединению для борьбы против половцев отражали общерусскую идею, историческую потребность, осознаваемую передовыми людьми того времени, наиболее прозорливыми русскими князьями. Так, Вл.Мономах ещё ранее, видя опасность междуусобиц, призывал к единению князей для борьбы против половецкой угрозы, о чём свидетельствуют «Повесть временных лет» и другие источники.

Упреки, брошенные историком в адрес «Слова», несостоятельны и имеют обычную евразийскую заданность - приукрасить роль диких кочевников в истории Руси, умалить русское начало в историческом становлении русских. Следует оценивать этот исторический процесс и ту далёкую эпоху с учётом иных реалий, нашедших также отражение в поэме Игоря Святославича. «Слово» имеет важное значение для понимания характера и внутренних процессов развития Древней Руси. В частности, автор не видит оснований считать сколько-нибудь уместной версию о норманнских истоках Руси и в самой династии киевских князей усматривает только местные корни. По мнению Б.А.Рыбакова, процесс познания древней эпохи «сквозь призму «Слова» продолжится и в 111 тысячелетии нашей эры».

Не ради военных трофеев, а для обеспечения безопасности земли Русской был предпринят князем Игорем быстрый и неожиданный для врагов поход. Князя не остановило и солнечное затмение (1 мая 1185 г.) - печальный знак, суливший беду: «было знамение в солнце, и стало так темно, что видны были звёзды, а в очах у людей виделось всё зелёным, и солнце стало как месяц, из рогов его как горящий уголь излучался; страшно было людям видеть знамение Божие».

Произнесенная Игорем в это время эмоциональная речь о славе предназначалась не князьям, а дружине, чтобы поднять ратный дух, погасить сомнения, вызванные «некстати случившемся» природным явлением. «Тогда Игорь возре на светлое солнце и виде от него тьмою вся своя воя прикрыти. И рече Игорь к дружине своей: «Братие и дружино! Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти. А всядем, братие, на свои борзыя комони, да позрим синего Дону». И далее:

Хощу бо, - рече, - копие приломити конець поля Половецкого с вами, русици; хощу главу свою приложити, а любо испити шеломом Дону.

 

Поход, начатый с победы, мог завершиться победным аккордом, если бы половцы, говоря современным языком, не были полностью отмобилизованными, словно поджидали русичей. По мнению С.Плетнёвой, половцы умышленно заманили русских князей в ловушку, подставив им ложный лагерь с богатым имуществом, но находящийся в гиблом, топком месте, рядом с озером-болотом.

На рассвете следующего дня (в субботу) русские воины увидели себя окружёнными со всех сторон половецким войском, во много раз превосходящим 7-8-тысячную дружину русских князей. «Яко борове» (как густой лес) стояли половецкие полки. По развевающимся бунчукам (знамёнам) Игорь понял, что на него вышла «вся половецкая рать»: здесь были полки ханов Кончака, Гзака, кочевые орды других предводителей.

Откуда такая оперативность? За короткое время физически невозможно было собрать всю Степь. Такая оперативность случайной не бывает. Возможно, половцы сами подготовили внезапный набег на Киев (и фактически были уже на марше), чтобы разгромить и опустошить его и, таким образом, отомстить киевскому князю Святославу за его прошлогодний (1184) победный поход против них. Для успеха операции половцы избрали, казалось бы, неудобное для этого время – весну, когда их конница, ослабленная после зимнего бескормья, требовала восстановления сил. Лето и осень были традиционным временем половецких разбойничьих набегов. Киевский князь, убеждённый в том, что половцы весной не нападают, был в неведении о нависшей угрозе и находился в отъезде в северных землях княжества. Таким образом, элемент неожиданности для удара был на стороне половцев. Нельзя исключать, что новгород-северский князь Игорь своим стремительным походом сорвал планы половецких ханов Кончака и Гзака: себя принес в жертву, но спас Русь от новой большой беды.

Героизм, неимоверные стойкость и выносливость русских воинов в этой жестокой сече имеют мало аналогов в истории. Почти три дня и три ночи бились храбрые русичи без сна и отдыха, без питьевой воды, прижатые к болоту, в то время как к половцам непрерывно подходили свежие силы: «Съ заранья до вечера, съ вечера до света летять стрелы каленые, гримлють сабли о шеломы, трещать копья харалужныя въ поли незнаеме среди земли Половецкые … Бишася день, бишася другыи, третьяго дни къ полуднию падоша стязи Игоревы … Ту кръвавого вина не доста, ту пиръ докончаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую».

Обращает внимание глубокое реалистическое изображение в «Слове» происходящих событий. Автор писал не летопись, не дневник о времени, проведенном в плену, не мемуары о тех драматических событиях, а лирико-историческую повесть. Помимо поэтического дара, он обладал аналитическим государственным умом, глубоко разбирался во внутренних проблемах земли Русской. Как знаток истории Руси, он верно и подробно описал наиболее существенные события за минувшие полтора века, сделав вместе с тем компетентные экскурсы в древнюю историю. Автор славит князей и военачальников славянских племен, оставшихся жить в народной исторической памяти, за их ратные подвиги в борьбе с врагами. Он вспоминает «время Бусово»», когда 800 лет назад, в 1У веке, готами был казнен военачальник племенных объединений славян –– антов. С глубоким знанием событий того времени запечатлены им времена Трояновы и великие дела Ярославовы, походы Олега и годы «стараго Владимера» Святославича, подвиги Всеволода Суздальского, Ярослава Осмомысла, других князей. Автор гордится их победами и скорбит по поводу неудач, осуждает раздоры и усобицы, не щадит и себя, свой эгоизм и стремление к личной славе и пр.

Создатель «Слова» понимал ту огромную опасность, которую представляла для Руси ее феодальная раздробленность. На Русь, как и в нынешние времена, зарились со всех сторон. Угрозы шли и с Запада от воинственных немецких феодалов, и с Юга от диких полчищ степняков, и с пробуждавшегося к агрессии Юго-Востока. Игорь Святославич ведал и о Китае (не случайно в «Слове» встречаются слова «хинови», «хиновские стрелы», «многие страны Хинова»), и о других азиатских регионах, откуда начинал смутно доноситься конский топот зарождавшейся монгольской опасности.

Автору было не просто избрать характер описания событий, своих наблюдений, раздумий, прогнозов. Стиль дневниковой записи от первого лица не подходил для широких историко-политических наблюдений. Надо было встать над событиями, временем и говорить от третьего лица, создавая впечатление объективной исторической беспристрастности, придающей больше убедительности политическим призывам автора. Литературный прием - говорить о себе в третьем лице - использовался авторами еще с времен античности. В частности, прибегал к нему Гай Юлий Цезарь в своих автобиографических «Записках о галльской войне» (50-е годы до н.э.).

В пользу князя Игоря, как автора «Слова», свидетельствует немало деталей, больших и малых, содержащихся в тексте произведения, в частности, избранность в зарисовке женских образов («cherche la femme»!). Плач русских жен по своим погибшим мужьям, насыщенный беспредельной скорбью и печалью, выражает чувства не определенных конкретных персонажей, а всех убитых горем женщин, которым в поэме, естественно, не даны личностные характеристики.

Зато ярко и выразительно изображены именно близкие князю Игорю женщины, связанные с ним родственными узами, прежде всего любимая жена Ярославна (Ефросинья Ярославна - дочь Ярослава Осмомысла) и супруга «мила брата Всеволода» Глебовна (Ольга Глебовна - внучка Юрия Долгорукого). Автор подчеркивает их внешнее обаяние, индивидуальные черты и привычки, благородные душевные порывы, которые он особенно ценил в них, наделяет их ласковыми эпитетами, употребляемыми обычно только по отношению к близким людям. Очевидно, никто, кроме Игоря, не решился бы говорить о большой любви и привязанности Всеволода к своей жене - красавице Глебовне. Какой дружинник, монах или любой другой предполагаемый «сторонний» автор, о которых в литературе сделано немало намеков, рискнул бы писать о ее чувствах, деликатных «свычаях и обычаях» во взаимоотношениях с супругом: «Какой раны, братья, побоится тот, кто забыл почести и богатство, и города Чернигова отчий золотой стол, и своей милой, желанной, прекрасной Глебовны свычаи и обычаи?»

Очень многое в поэме, вплоть до мелочей, говорит о том, что героическая трагедия написана по «дневниковым записям» лишь одного из немногих свидетелей ужасной сечи. Все князья и оставшиеся в живых 15 дружинников оказались в плену. Как записано в Лаврентьевской летописи, «возвратились половцы с великой победой, а о наших некому было и весть принести». Иными словами, никто, кроме князя Игоря, не мог рассказать об этой трагедии, другие вернулись гораздо позднее. Игорю удалось бежать, остальных «содержали строго и стерегли, заковав в цепи и подвергая наказаниям». Факты свидетельствуют, что только князь Игорь (и никто другой) мог создать по горячим следам героическую поэму - супруг юной Ярославны, которому она поведала о своих горячих мольбах-заклинаниях, обращенных к силам природы - Ветру, Днепру, Солнцу - о спасении его из плена.

Многогранен и страстен патриотизм Ярославны, выраженный в ее плаче. По глубине лиризма, художественной выразительности плач Ярославны является непревзойденным поэтическим шедевром и образцом ораторского искусства, каких не было ни в отечественной, ни в мировой литературе. А.С.Пушкин, опровергая наветы на «Слово» как подделку в 18 веке, писал, что его подлинность «доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта?» Они, по мнению поэта, «не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства».

Да не один сторонний автор не мог написать с таким душевным лирическим трепетом, с такой божественной одухотворенностью плач Ярославны, как сделал это князь Игорь. Надо очень сильно любить женщину, чтобы так вдохновенно и проникновенно описать ее чувства. Со стороны, без сердечного трепета такая поэзия не родится.

В плаче Ярославны природа, вся Русская земля сопереживают вместе с ней, скорбят о поражении Игоря, помогают ему бежать из плена. Игорь делает и свою юную супругу непосредственной участницей героико-трагических событий, наделяет ее высоким пониманием патриотического долга, что помогает полнее раскрыть идейный замысел поэмы.

Если бы автором «Слова» был сочинитель, живший в 18 веке, то он должен быть настолько гениальным и великим, что не знать, «утаить» его было немыслимым делом. Ничего близкого к поэзии Игоря Святославича в России 18 века не было, и «любые утверждения о подложности «Слова о полку Игореве» - это спекуляция» (А.Г.Кузьмин).

Жизненно важен выстраданный князем Игорем призыв к объединению Русской земли вокруг Киева. Чтобы сделать эту идею в глазах феодальной общественности более значимой и весомой, он стремится поднять авторитет киевского князя Святослава, наделяет его целым рядом харизматических черт, называет его «мудрым», «прозорливым», «грозным» и «великим» государственным деятелем, пользующимся славой далеко за киевскими пределами: его чтут и уважают «немци и венедици» «греци и морава». Поэтому ему князь Игорь вверяет свое прозорливое, поистине «золотое слово, со слезами смешанное», об объединении княжеств в единое государство.

«Золотое слово Святослава» - это думы Игоря. Только испытав тяжкое поражение, он сумел стряхнуть с себя феодальный эгоизм, основательно поняв его пагубные последствия и не только для себя - для всех русских людей: убивающихся от горя жен, мирных ратаев, для всей Русской земли. Но кто послушает упреки Игоря в эгоизме князей, когда он сам не лишен этого порока. К тому же ему, потерпевшему поражение из-за своего «эгоистического порыва», не просто осуждать и поучать других. Именно поэтому высокие патриотические мысли он вложил в уста великого киевского князя, сосредоточив в то же время внимание на уроках своей неудавшейся кампании.

Автор занимал подчеркнуто общерусскую патриотическую позицию, противоположную узкофеодальным интересам отдельных князей и боярской верхушки. Предположения некоторых историков, что автор «Слова» был дружинником или другим, близким княжескому столу человеком, представляются неубедительными. Кто бы позволил дружиннику высказывать «крамольные» идеи об отказе от феодальных привилегий, замахнуться на самостоятельность княжеств, резко осудить, в частности, внука Ярослава Мудрого Олега Святославича (Х1-Х11 вв.) за распространяемую им крамолу и усобицы на Русской земле и гневно назвать его «Олегом Гориславичем» и пр.? Такое мог сделать только князь, обладающий высоким статусом, мужеством и политической волей. К тому же представляется верхом фантазии, чтобы дружинник был так высоко образован, начитан, профессионально знал историю, прекрасно разбирался в государственных делах и обладал незаурядным политическим умом.

Обращает внимание и такая деталь, как взаимоотношения князя Игоря с братом Всеволодом. Судя по всему, братья крепко любили друг друга, и об этом Игорь рассказывает потомкам, чтобы запечатлеть на страницах истории образ благородного князя Всеволода, мужественного воина-патриота (о других князьях - участниках похода - сыне Владимире Путивльском и племяннике Святославе Ольговиче Рыльском - он говорит очень мало). «Сторонний» автор избежал бы описания братских «нежностей», так как они ни для кого, тем более для истории, не представляют какого-либо интереса. Не играют роли и для понимания идейного замысла поэмы. Они дороги только для одного князя Игоря, которого к тому же мучат угрызения совести в связи с пленением любимого брата, и он не стесняется в выражении своих чувств к нему, особенно накануне похода и во время битвы. Причем обращения братьев друг к другу исполнены в таких выражениях, которые, кроме них, никто не мог произнести - ни летописец, ни какой-либо другой «сторонний» автор: «Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему буй тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый ты, Игорь, оба мы Святославичи!»

Игорь любуется храброй удалью брата, гордится его подвигами в бою с половцами и даже наделяет его чертами былинного богатыря: «Ярый тур Всеволод! Стоишь ты на поле брани, осыпаешь стрелами вражеских воинов, гремишь о шлемы мечами булатными. Куда ты, тур, поскачешь, посвечивая своим золотым шеломом, там лежат поганые головы половецкие».

Взаимовыручка и взаимоподмога - неотъемлемые черты, которые выделяет Игорь в своих взаимоотношениях с братом. В тяжелые минуты боя, когда Всеволоду было трудно справляться с превосходящими силами врага, Игорь спешит ему на помощь: «Игорь полки заворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода».

Прославляя доблести Всеволода, других князей и дружинников, автор не упоминает о боевых заслугах князя Игоря, которых у него отнюдь не меньше, чем у других воинов. Не говорится в «Слове» и о том, что князь Игорь попал в плен раненым, истекающий кровью. Можно быть уверенным, что «сторонний» автор уделил бы особое внимание ранению, доблести и храбрости Игоря, наделил бы его былинными чертами. Но он не сделал этого. Почему? - Да потому что автором был сам Игорь, высокородный русский князь, отличавшийся умом и благородством.

«Слово о полку Игореве» - гениальное произведение древнерусской литературы. Историческая канва реальных событий пропущена в нем через личные переживания автора, облачена в высокопоэтическую форму. И что характерно: если все известные произведения тех далеких эпох посвящались, главным образом, любовным интригам с полусказочными или сказочными сюжетами-похождениями, то «Слово» - единственное в своем роде серьезное произведение, посвященное историко-патриотической тематике, размышлениям о судьбах своего народа, его будущности. Своему всепронизывающему чувству патриотизма автор подчинил мысли и поступки всех персонажей поэмы. И русская природа, и русская история, и русские люди - все объединено в неразрывное целое, показывая противоестественность феодальных распрей. Это придает произведению идейную слитость, целостный (хотя и тревожный) оптимистический настрой, вселяющий светлую веру в мощь и вечное стояние земли Русской.

Есть основания полагать, что попытки дискредитировать имя князя Игоря как автора поэмы и как передового политика, общерусского патриота начались ещё при его жизни и продолжаются до сих пор. Одни делают это по заблуждению, другие из-за природной русофобии, третьи из зависти. Зависть сильнее ненависти: подлее, непримиримее, коварнее. Четвёртые – по идейной, личной вражде.

Уже тогда, в 12 веке, феодалы с их идейными защитниками сепаратизма не могли простить великому радетелю единства земли Русской его стремления покончить с феодальной раздробленностью – основой их процветания и хотели как можно скрытнее упрятать этот политически опасный для них документ, наложить табу на самого автора, ввергнуть его в небытие.

Как считает Вл.Чивилихин, современники хорошо знали автора «Слова», даже «боялись его, трепетали перед ним, перед его умом, а, улучив момент, расправились». В скоропостижном уходе из жизни (в 1202г. – в 50-летнем возрасте) есть нераскрытая тайна. Почему он незадолго до кончины принял схиму (заточён в монастырь)? Или кто-то насильственно принудил его к этому? Исследователям есть над чем работать.

Понятны названные выше попытки некоторых историков лишить поэму авторства, сделать её анонимной: безымянному произведению легче отказать в подлинности, объявив его подложным и поздней подделкой. А для убедительности показать князя Игоря недалёким, честолюбивым эгоистом и тем самым поставить под сомнение любые предположения о его авторстве.

Не исключено, что и «правоверные» монахи не могли смириться с светским характером поэмы, с её языческим художественным обрамлением описания природы, светским поэтическим колоритом всего произведения. Будучи прислужниками феодальной знати, монахи упрятали поэму в монастырские темницы-схроны, чтобы навсегда стереть её из исторической памяти. Сделано это было столь изощрённо, что информация об оригинале «Слова» не могла просочиться ни в периодическую печать, ни в научную литературу в течение шести веков (13-18) вплоть до его открытия А.И.Мусиным-Пушкиным.

Разумеется, это не единственный случай покушения на жизнь великого творения, составляющего гордость русской нации. Русофобы не могут примириться с творческим величием русского народа и упорно норовят слукавить, оболгать русских авторов: или поставить под сомнение подлинность их произведений, или умалить их величие. Известно, как фальсификаторы, включая Солженицына, в бессильной зависти пытались оболгать классика русской советской литературы М.А.Шолохова, оспорить его авторство «Тихого Дона». Не прочь замолчать гениального В.И.Даля – автора толкового словаря живого великорусского языка; выдать неповторимо талантливого С.А.Есенина за хулигана и пропойцу и пр. Тайно изуверски убит Есенин; в 1938 году делалась попытка убить Шолохова. Писателя спас Сталин, жестоко наказав инициаторов заговора: начальника Ростовского облуправления НКВД Гречуху и его заместителя Когана.

Наветы и домыслы не в силах умалить величия «Слова» - гениального художественно-публицистического творения, «аналогов которому – по эпической мощи, глубочайшему историзму и патриотизму, национальному духу, выразительности слога, сгустку чувств и бесконечной многооттеночности содержания, переданного с предельной краткостью, - не было и нет в мировой литературе». В ноябре 1983 года Генеральная конференция ЮНЕСКО назвала «Слово» «выдающимся памятником мировой литературы».

Прошло 825 лет после его написания, но оно не теряет своей свежести, мудрости, пленительности и актуальности. Это бессмертное произведение русской литературы. Его можно сравнить с египетскими пирамидами, о которых говорят: все боится времени, и только время боится пирамид. Поражают духовное богатство и могучий талант Игоря Святославича, который с полным правом должен стоять в одном ряду с лучшими представителями русской и мировой литературы.

В начале 1990-х годов в Трубчевске (Брянская область) поставлен памятник великому Бояну (здесь его родина), воспетому в «Слове о полку Игореве». Можно надеяться, что своим патриотическим поступком трубчане вдохновят современников на увековечение в бронзе и самого автора бессмертного «Слова» по подобию Ильи Глазунова, создавшего прекрасный живописный образ князя Игоря, белокурого, голубоглазого, одухотворенного высокими идеями о будущем Земли Русской. 

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив