Миссия русской эмиграции в ХХ веке

08 февраль 2013
Автор:
Уже в новом XXI веке человечество стало свидетелем масштабных гуманитарных катастроф, войн, кратковременных вооруженных конфликтов, разжигаемых в самых разных уголках мира, и, как следствие этого - массовых исходов населения в поисках спасения в иные страны.

Трагедия Косово и межэтнические стычки в Кыргызстане, бесконечная война на Северном Кавказе и бесчисленные вооруженные столкновения в Ираке – вот реалии сегодняшних дней, практически ежедневно иллюстрирующих обстоятельства, при которых, спасая свои жизни, все новые и новые беженцы и эмигранты покидают родные места, рассеиваясь по миру.

Наряду с этим происходит и «мирная эмиграция», когда вчерашний, законопослушный гражданин, осознав невозможность существования в тех или иных условиях политической или экономической нестабильности, принимает решение эмигрировать, оправдывая это заботой о будущем детей или соображениями социального комфорта.

Подобные оттоки населения продолжаются повсеместно, перемещая людей в этнокультурном пространстве, и, образуя национальные диаспоры в той или иной стране мира. Вместе с тем, в жизни новых эмигрантов, в том числе и из России, трудно отыскать некую объединяющую идею. Русская эмиграция нового типа определяется большинством индивидуумов, для которых «личная свобода» является наивысшей ценностью, а некогда знаменитая «соборность», еще вполне свойственная русскому общественному укладу первой четверти прошлого века, за сто минувших лет оказалась непоправимо утрачена.

Таким образом, современную российскую эмиграцию нельзя характеризовать как хранительницу традиций или носительницу сакральной национальной идеи, временно и по тактическим соображениям сохраняемой вне России и нацеленной на её безусловное благо в будущем.

Можно лишь с уверенностью констатировать, что нынешняя российская эмиграция, начиная с 1980-х годов, столь очевидно утратила былое миссионерское предназначение, которое было свойственно «первой» и инерционно «второй» волне эмигрантов в первой половине прошлого века. Являясь теперь лишь формально русской, новая эмиграция не признает одной из главных своих задач – участие в строительстве нового общества, освобождения от заблуждений и лжи былых социальных учений на основе соединения национальной духовной культуры и возвращенного традиционного образа правления, что было столь характерно для эмиграции первой половины прошлого века.

Представляющих Россию за рубежом сегодня эмигрантов трудно назвать носителями иных идей, кроме как часто декларируемого ими, и почерпнутого из рекламных лозунгов чаемого «качества жизни», не считая тех отдельных случаев «устремления к свободе», свойственных публичной риторике беглых казнокрадов. Примечательно, что и духовный уровень современной эмиграции оказался значительно снижен, а задача преобразования собственного государства, владевшая умами русских эмигрантов «первой волны», вообще исчезла с повестки дня в современном зарубежье.

Оттого и культурный слой, обычно характеризуемый создаваемыми им произведениями искусства, уровнем и масштабом научных открытий, как показателем его духовного состояния, является крайне невысоким, если не сказать, что практически равен нулю.

Между тем, как столь крупномасштабное и многогранное общественное явление, как русская эмиграция «первой волны», вне сомнения, имела большее значение для России и мировой культуры, будучи носительницей особой миссии национального духа, утраченного или извращенного после 1917 года. Роль этой эмиграции подтверждается такими примерами, которые дают нам, современным исследователям, возможность осознать обширность и глубину философского, художественного, литературного и технического «багажа» открытий и свершений, осуществленных русскими за пределами своего отечества, на чужой территории. Именно о ней в начале 1990-х годов прошлого века писал первый исследователь миссии русской эмиграции М.В.Назаров, проверивший данное утверждение на личном опыте: «…Эта зарубежная Россия, не имевшая своей территории, сделала меня русским, углубив моё неприятие коммунистической системы от её простого внешнего отвержения – к духовному пониманию её темного внутреннего смысла. Кроме того, эмиграция в мемуарах и документах – дала представление о том, что произошло не только с Россией, но и со всем миром в ХХ веке: как он себя вёл в нашей трагедии на различных её этапах. Таким образом, это присоединение к «блоку памяти нации» дало взгляд и на окружающий Россию мир – чего от него можно ожидать и чего нельзя. В том числе и сегодня…»

Значимость этого явления мы, жившие в Советском союзе, впервые почувствовали в ту пору, когда из эмигрантского «заповедника» русской мысли в Россию стали возвращаться произведения искусства, литература, научные работы соотечественников – скитальцев, а следом за тем культура и наука в стране вновь получили возможность восполнить образовавшиеся пробелы в различных своих разделах.

Даже беглое знакомство с возвращенным информационным пластом в ту пору сразу же подтвердило утверждения зарубежных исследователей данного вопроса:

…событие эпохального значения: русская эмиграция. Она, хотя это сейчас и мало, кто видит, является для взаимоотношения Востока и Европы, а, следовательно, и для духовной судьбы Запада чем-то более даже значительным, чем тот поток людей с классическим образованием, который с 1453 года, с занятием турками Константинополя, хлынул в Европу…

 

Формирование духовного феномена русской эмиграции проходило в сложный исторический период. С концом самодержавия в 1917 году, исподволь подготовленного совокупными усилиями мировой финансовой элиты - международными конкурентами России, завершился период её значимости, как общемировой державы, и начался долгий путь распада государственного устройства и того особого духовного уклада жизни, впоследствии столь контрастно отличавшего русского человека в многоукладности образа европейской жизни. Исповедовавшая его часть русской эмиграции напомнила европейцам незыблемость вечных ценностей: любви, милосердия и самоотвержения, доказав приоритет духовного над материальным началом изрядно позабывшему об этом европейскому обществу. Своей творческой деятельностью эмиграция осмыслила трагический опыт революционных катаклизмов в качестве всемирного опыта. Она показала, на что способен человек в различных общественных системах, представив Западу «русскую идею» в качестве синтеза общечеловеческого опыта, в том числе полезного и для населявших его народов.

Европе, пришедшей ранее России к апостасии, то есть, к ревизии, и как следствие, отрицанию духовного начала в основе созидания, в 1920-е годы оказался необходима новая идея смысла жизнедеятельности и ревизия существующих смыслов. Само европейское общество было неоднородно. Неоднородными были и степени отпадения от прежних, основанных на христианских началах, основ.

К идеологическим задачам государства относились обоснование устремлений к обретению экономической пальмы первенства среди конкурентов и закрепление данного порядка вещей за счет наращивания небывалого по мощи технического потенциала. Тезис «Великой Франции» и «Великой Германии» еще продолжал будоражить умы политиков и общественное сознание. Расплата за достижения оказалась неизбежной, хотя и не сразу осмысленной. Из жизни европейцев постепенно уходили вера в справедливость и торжество добра, как высшего Божественного начала, а роль самого человечества подменялась исполнением основным жизненных функций для обогащения и укрепления мощи государственной машины. Отбросив безусловные духовные ценности, как сдерживающий фактор, европейские государственные идеологии призывали сограждан к участию в достижении экономического могущества всеми возможными и доступными способами.

Не избежала их в своем историческом развитии и Россия. Ослабление почвеннических традиций в стране, шедшее исподволь с 1860-х годов XIX века и отрицание либералами особого пути её развития, при котором благополучие страны определяется не только и не столько семимильными шагами, которыми она движется к "прогрессу", поставило Россию в опасную зависимость от соблазна конкурировать с Западом за право «величия».

И если в описываемый период западноевропейские государства строили экономическое благополучие за счет примитивного разграбления колоний, ценою лишений и голода миллионов "туземцев", то российская технократическая, финансовая и торговая элита добивалась внушительных результатов за счет эксплуатации труда, сравнительной дешевизны жизни стране и распространенных национальных черт характера русского народа. Веками сложившаяся в российском крестьянстве веротерпимость, незлобивость, трудолюбие, бессеребреничество, безусловная вера в евангельские заповеди оставались тем спасительным кругом для эксплуататоров их труда, который держал на плаву все грандиозные проекты века – от строительства транссибирской магистрали, до создания многочисленных промышленных и сельскохозяйственных предприятий и концессий.

Увлечение идеей "Великой России", сформулированной премьер-министром А.П. Столыпиным в целях ускорения государственного строительства, потребовало от его последователей отказа от духовного начала, как ограничивающего исполнителей в средствах и способах решения трудоемких задач. Забота о хлебе насущном, вытесняющая столь важные духовные категории, как сострадание и умеренность в желаниях, наряду с развитием сребролюбия и развивающейся жаждой наживы, стала визитной карточкой российского предпринимателя, возникшая в период масштабных преобразований в государстве, находящимся в погоне за лаврами мирового лидера.

Призыв столыпинского правительства к "прогрессу", ставший сродни современной эквилибристике словом "модернизация", по умолчанию отвергал иной строй жизни, как архаичный, ничего общего с задачами «прогресса» не имевший. На протяжении почти десятка лет лукавый посыл об экономическом благоденствии России формировал мировоззрения целого поколения "реформаторов", ставших у руля управления государством в его роковые годы. Для них идеи "православной монархии" и особой исторической миссии России стали второстепенными и почти анахроническими понятиями, вставшими на пути "прогресса", подобные тягостным предрассудкам, "тормозящим" общественное развитие. Неудивительно, что февральская революция 1917 года свершилась при участии отнюдь не "угнетаемых классов", а того поколения технократической элиты, объединенной общей целью экономического процветания любой ценой в своеобразных клубах по интересам – ложах, взявших на себя миссию вершителей судеб Отечества. Нравственная уязвимость позиции "реформаторов" состояла в том, что их убежденность в необходимости общественных перемен для достижения своекорыстных целей, совпадала с давними устремлениями недругов России к ослаблению самодержавия, как главного стрежня и гаранта стабильности и опоры православного вероучения. Нет необходимости перечислять списки "недовольных" существованием антитезы западноевропейской цивилизаторской формы и образа жизни – Российской империи. Их стараниями в стране была выращена и подготовлена достойная смена ниспровергателей в лице членов великокняжеских семейств, государственных деятелей, военачальников, думских демагогов и всех тех, кто оказался причастным к отрешению Государя от законной власти в марте 1917 года и стал косвенным виновником последующего за тем цареубийства. Произошедшая гуманитарная катастрофа, развивавшаяся с весны 1917 года вплоть до октября, когда выпавшая из рук реформаторов власть была подхвачена группой международных авантюристов и притеснителей многомиллионного народа, явилась естественным завершением усилий прекраснодушных мечтателей столыпинского призыва совершить чудо, разрушив устои самодержавия, дабы открыть дорогу небывалым преобразованиям "для общей пользы". Жестокая гражданская война, взрыв крайних сепаратистских настроений в регионах, истребление народонаселения в ходе так называемого "перевоспитания" общественного сознания, произвели поистине тектонические сдвиги в русском общественном укладе, заставив все слои России искать убежища за пределами страны.

Именно потому эмиграция всегда оставалась идеологически неоднородной и не должна считаться единой носительницей некой исторической миссии. Она лишь представляла собой всё многообразие идеологических противоречий, возникших в российском обществе до 1917 года, со всеми свойственными ему социальными заболеваниями и заблуждениями. Подлинными носителями миссии суждено было стать лишь тем представителям традиционно консервативных социальных кругов, к каковым можно отнести духовенство, гвардию, армию, флот, а также часть государственных деятелей, сохранивших схему построения нового общества на проверенной веками триаде православия - самодержавия-народности. Вместе с тем значительное количество эмигрантов самых разнообразных взглядов своими безусловным знаниями и трудолюбием фактически влили в находящийся в состоянии переменной экономической и духовной депрессии Запад живую силу творчества и созидания. Вся русская эмиграция своим примером усердия, самопожертвования, трудолюбия и созидания дала возможность европейцам пересмотреть сложившуюся иерархию ценностей и переоценить нравственные критерии, объяснив, что не всё управляется властью денег, что создало в западных обществах новую ролевую модель поведения, возвратив переосмысление истин и ценностей.

Тридцать лет отделяет нас от черты, когда в Зарубежье в силу естественной демографической убыли, прервалось существование «альтернативной цивилизации», создавшейся на отрицании советской власти и тех социальных учений, которые она и поддерживала на территории исторической Руси. Это можно считать окончанием миссии эмиграции в отношении стран пребывания и духовной связи с Россией. Социальный коллапс революционных преобразований, выбросивший за пределы Отечества миллионы носителей православных духовных и нравственных ценностей, долгое время ускорял общемировые процессы развития и помог огромному числу стран, использовавших интеллектуальный потенциал русской эмиграции преодолеть научно-техническую и интеллектуальную стагнацию, совершая небывалый скачок в государственном строительстве колониальных стран и очистится от накипи заблуждений и ложных целей в общественном развитии для Европы. В решении этих задач особенно помогли те безусловные духовные ценности, которые русская эмиграция год за годом демонстрировала изверившемуся западному обществу. «Для христианина все в мире имеет смысл: в том числе и катастрофы, - писал известный исследователь миссии русской эмиграции, - Они дают опыт катарсиса, который, пожалуй, иным образом получить было нельзя. В этом – глубочайший и единственный, положительный земной смысл российской трагедии».

Являясь точной моделью российского общества, таким, каким оно сформировалась к концу 1917- началу 1918 годов, эмиграция первой волны за границей во многом продолжила своё существование в виде двух неравномерных частей либерального и консервативно-державного характера. И если первая из них построила жизнедеятельность на традиционном для дореволюционной среды теплохладном созерцании произошедшего краха, то вторая, чуждая духа бездеятельного созерцания, и возросшая на созидательных началах, постаралась в сложившихся обстоятельствах реализовать их в полной мере. Важнейшей задачей для консервативной эмиграции «первой волны» являлось сохранение национального стержня самосознания, а также идея служения будущей России. Именно к выполнению этой миссии во многих странах русского рассеяния готовились младшие поколения эмиграции.

Прекрасной иллюстрацией тому служат примеры, связанные с постепенно менявшейся структурой Русской армии барона П.Н. Врангеля и Русской эскадры адмирала Кедрова. Она явилась не только особой средой, в которой технические навыки и творческие способности офицеров получили дальнейшее распространение, но и последним островком державной России, показавшим твердость принципов, не подверженных пересмотру ни при каких обстоятельствах. Подобная "твердость убеждений" сформировала характеры будущих военачальников, ученых, мыслителей, артистов, пастырей и всех тех, кто представлял за границей подлинный дух своего народа. И потому, как нельзя точно, подходит утверждение современного публициста о роли «первой волны», что «естественный отбор» первой волны эмиграции в значительной степени произошел на основании тех традиционных ценностей, который новая (советская – авт.) преследовала наиболее жестоко, национальная и творческая заслуга первой эмиграции для России – наиболее велика. Да и хронологически первая эмиграция была ближе к истокам катаклизма: она смогла и за пределами России застать неоднородный, кризисный мир, давший много пищи для размышления».

В этой связи новые исследования, которые будут предприниматься в наше время, позволят пересмотреть сложившиеся исторические клише, сформировав более точное определение роли эмиграции первой и второй волн, беспристрастно изобразив их в контексте духовных и общественных чаяний своего времени. На наш взгляд, деятельность двух периодов эмиграции стоит охарактеризовать как исполнение нравственного долга по отношению к Отечеству, поскольку нахождение в лучших условиях, чем собственный народ, накладывает моральное обязательство необходимости оправдания своего местонахождения, что достигается плодами конкретной деятельности.

Важно помнить и то, что миссионерский характер русской эмиграции не вытекал из естественного порядка вещей, а явился вынужденным результатом великих социальных потрясений на родине эмигрантов, где новые политические вожди были непримиримы к изгнанникам и их мировоззрению, несовместимому с демагогическими теориями "социальной справедливости" и "братства народов", десятилетиями внедряемых в народное сознание.

Политическое противостояние части консервативной эмиграции с советскими специальными службами и её безуспешные попытки повлиять на смену строя в России, а затем и участие в "крестовых походах" Европы конца 1930-х – начале 1940-х против "большевизма", стало определенным этапом, длиною в двадцать лет, пока пассионарность изгнанников не находилась в зените своего развития. Именно потому вполне обоснованным представляется широкое участие русской эмиграции в европейских вооруженных конфликтах 1920-1930-х годов, а также во Второй мировой войне на стороне Германии, и в том числе против СССР, как нового межгосударственного образования, построенного в качестве плацдарма для реализации крупнейших геополитических экспансий. О том, отчего эта затея впоследствии не удалось её создателям и Россия не превратилась в площадку по реализации идей III Интернационала – не входит в задачи нашего повествования и является предметом отдельного исследования.

Период, длившийся около двадцати лет, с момента исхода беженцев из России до начала Второй мировой войны, был отмечен стремительным ростом научно-технического прогресса не только в Европе, но в ряде колониальных стран с традиционно слабо развитыми экономическими моделями управления. Преобразования, имевшие там место, во многом стали результатом добровольного участия российской эмиграции, лучшая часть которых жила и трудилась по лицейским заветам «для общей пользы». Разумеется, как не вся эмиграция была равнозначна, так и не каждый русский эмигрант готов был к созидательному труду на благо страны-прибежища. Дабы разделить многообразие общественных срезов эмиграции, нужно рассмотреть ряд примеров, иллюстрирующих наиболее распространенные архетипы эмигрантских сообществ. Небольшой по численности, и самый бездеятельный из них составляли лица, не желавшие признавать сложившихся в Зарубежье реалий, и прожившие так десятилетия в ожидании чуда, способного вернуть их назад, в Россию, в ту же атмосферу житейского и общественного комфорта, утраченного в результате гуманитарной катастрофы 1917-1922 гг.

Еще более незначительная часть состояла из так называемых непримиримых «солдат удачи», отметившихся участием во всех европейских, африканских и даже латиноамериканских вооруженных конфликтах. По мнению лиц, персонифицировавших данный архетип, в новейшей истории продолжалась непримиримая борьба идей, точь-в-точь повторявшая российский сценарий образца 1917 года. Смысл существования этой части эмигрантов состоял в постоянной борьбе с противником прямо или косвенно имевшим отношение к большевизму или советской власти.

Третий, самый распространенный и оттого многочисленный состоял из так называемых рационально мыслящих эмигрантов, носителей «главного смысла» и миссии русских людей в рассеянии. Он и явился по существу единственным, составившим духовную основой русской идея в изгнании, позволившей исполнить главную миссию Зарубежной России и внести полновесный вклад в различные разделы мировой науки и культуры. Это роднит представителей данного сообщества с исторической группой миссионерской эмиграции, некогда наиболее полно отражавшей национальную Россию и проведшую за границей часть жизни, в течение XIX века и первой четверти ХХ, не утратив с ней эмоциональной и духовной связи, своим творчеством трудясь на благо державы. К характерным примерам можно отнести Н.В. Гоголя, А.М. Горчакова, Ф.И. Тютчева, И.Е. Репина, К.Брюллова, И.К. Айвазовского, Н.С. Гумилёва и М.Волошина, М. Щусева, М.К. Лукомского и многих других «временных эмигрантов», создавших в указанный период мировую славу России.

Эта группа русской эмиграции сформировалась внутри другой, большей подгруппы уехавших лиц в виду развала самодержавия, как основной государствообразующей формы правления. К ним можно отнести - родовую знать России, придворных чинов, офицеров и генералов императорской гвардии, часть дипломатического корпуса и государственных чиновников, считавших невозможным продолжение службы и пребывания в России в условиях республиканского строя, и насаждаемой мечом и огнем доктрины «мировой революции». В соответствии с ней вышеперечисленные социальные группы должны были вообще исчезнуть с лица Земли.

Вместе с тем важно отметить, что некоторая часть представителей высших сословий России, декларировавших себя сторонниками монархической формы правления, сделала все возможное, чтобы машина государственного управления и идея самодержавной власти были не только дискредитированы, но и к началу 1917 года оказались в общественной изоляции. Отнесение данной группы эмигрантов к миссионерам национальной идеи является распространенным заблуждением, основанным на известной ограниченности взгляда на картину общественной мысли русской эмиграции.

Идея творческого освоения мирового пространства, лежащая в основе жизнедеятельности миссионеров Русского Зарубежья, была неотрывно связана с традиционными принципами взаимодействия России и остального мира в XIX и начале прошлого века. Она базировалась на евангельских принципах, лежащих в основе православной мысли и готовности к самопожертвованию во имя высоких идеалов долга, верности и чести, на которых были воспитаны лучшие представители Российской империи. Система веры и воспитания в течение 100 лет взрастила плеяду выдающихся государственных деятелей, ученых, служащих и просто подданных императора. Эту часть сословной России можно по праву именовать национальной элитой, воплотившей в себе все устремления и чаяния правителей и духовных вождей российского общества. Именно на неё легла специфическая миссия сохранения величия национального духа в изгнании и бескорыстной помощи народам тех стран, что приютили её в дни беженства.

Взаимодействие некоторых иностранных правителей с миссионерской частью русских эмигрантов - представителями научного, технического и культурного мира создало в ряде стран ту особую среду, в которой роль и место русских изгнанников пребывали на должной высоте, позволяя им способствовать модернизации общественных и технократических процессов в большинстве государств мира, и в особенности в Европе. Ведь подлинное творчество, как божественно данный дар, свойственен, как правило, людям целостных убеждений, верных своему долгу, как основной задаче земного служения, на благо своей страны и её самодержавному правителю.

Какие бы формы ни принимал труд эмиграции, важно помнить о том, что в основе их всегда лежал нравственный мотив, не позволявший превратить пребывание в Зарубежье в праздный отдых от пережитого на родине, что позволят нам определить общественную деятельность эмигрантов как вид аскетического и бескорыстного служения своей стране.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив