Александр Иванович Герцен родился 9 апреля 1812 года. Детство его прошло под ярким впечатлением от победы русских над Наполеоном и, особенно от выступления декабристов. «Декабристы – наши великие отцы. Мы от декабристов получили в наследство возбужденное чувство человеческого достоинства, стремление к независимости, ненависть к рабству, веру в возможность переворота в России, страстное желание участвовать в нем, юность и непочатость сил: все это перерабатывалось, стало иным, но основы целы».
  

Расправа Николая I над декабристами, казнь Пестеля и его товарищей «окончательно» разбудили «ребяческий сон моей души» (т. VIII, c. 61), - писал Герцен позднее. В те годы он поклялся отомстить за казненных и обрекал себя на борьбу с троном. «Я не отомстил, гвардия, алтарь и пушки – всё осталось; но через тридцать лет я стою под тем же знаменем, которого не покидал ни разу» (т. VIII, c. 62).

 

В 1829 г. Герцен поступил в Московский университет. В университетских дискуссиях формируются и укрепляются его антикрепостнические убеждения, растут симпатии к идеалам социальной справедливости.

 

В 1833 г. Герцен окончил Университет. В 1834 г. был арестован по обвинению в антиправительственной деятельности и сослан сначала в Пермь, затем в Вятку.

 

Вернувшись в 1839 г. из ссылки, он, под глубоким впечатлением от философии Гегеля, приходит к выводу, что «философия Гегеля – алгебра революции», что она освобождает человека и «не оставляет камне на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя».

 

В 1842-1845 гг. Герцен публикует свои философские труды «Дилетантизм в науке» и, - пожалуй, самый важный, - «Письма об изучении природы», в которых критикует абстрактные конструкции идеализма и схоластики, обосновывает материализм, идею союза философии и естествознания.

 

В 1847 г. он уезжает за границу. Революционные события в Европе захватывают его, и он принимает решение остаться за рубежом и через свободную, вольную прессу способствовать пробуждению в русском народе стремления к борьбе против самодержавия (т.VI, с. 17).

 
Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтобы работать. Жить, сложа руки, можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего дела.

Примечательно, что до отъезда за границу Герцен был западником, так же как Белинский, Грановский, Тургенев, Анненков и другие. По его мнению, Европа выработала много человеческого, независимо от царящих там официальных порядков. Несмотря на всю гнусность европейских правителей, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдаты. В этом невольном признании личности – один из великих человеческих принципов европейской жизни, – подчеркивал Герцен.

 

У нас же, отмечает он, нет ничего подобного. У нас лицо всегда подавлено, свободное слово всегда считалось за дерзость, самобытность – за крамолу; человек пропадает в государстве. У нас, в России, чем сильнее становится государство, тем слабее лицо.

 

Однако после поражения революции во Франции в 1948 году, после массовых расстрелов восставших рабочих он разочаровался в Западе, пришел к выводу о неспособности Западной Европы к дальнейшему социальному и нравственному прогрессу. Все свои надежды на освобождение и счастливое будущее человечества он теперь связывает с Россией.

 

В статьях «С того берега», «Старый мир и Россия», «Русский народ и социализм» и др. он развивает свою теорию «русского социализма»; он видит в русской сельской общине зародыш будущего социалистического общества, к которому Россия может прийти, минуя капитализм.

 

В 1853 г. в Лондоне Герцен и его друг, друг с детства и на всю жизнь, Николай Платонович Огарев создают типографию, затем издают журналы на русском языке «Полярная звезда» и «Колокол», в которых развертывают антикрепостническую агитацию, пропаганду социалистических идей.

 

Горячо любя Россию, Герцен беспощадно разоблачал пороки её угнетателей – аристократии и чиновничества. Представители русского высшего света – в лучшем случае были людьми оригинальными, но отнюдь не историческими. «Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в нестерпимом эгоизме».

 

К «иностранцам дома» Герцен относил и собственного отца – Ивана Алексеевича Яковлева. Об отце он писал следующее: «Когда он воспитывался, европейская цивилизация была ещё так нова в России, что быть образованным значило быть наименее русским. Он до конца жизни писал свободнее и правильнее по-французски, нежели по-русски, не читал ни одной русской книги, ни даже Библии. Впрочем, Библии он и на других языках не читал… Он уважал, правда, Державина и Крылова: Державина за то, что написал оду на смерть его дяди, князя Мещерского, Крылова за то, что вместе с ним был секундантом на дуэли Н.Н. Бахметова. Как-то мой отец принялся за Карамзина - Историю Государства Российского, узнав, что император Александр её читал, но положил в сторону с пренебрежением, говоря: «все Изяславичи, да Ольговичи – кому это может быть интересно?» (т. VIII, с.87,88).

 

Герцена особенно возмущала нравственная зависимость высших классов России от Запада. «Мы до сих пор смотрим на европейцев и Европу в том роде как провинциалы смотрят на столичных жителей, - с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая» (т. VIII, с.124).

 

Герцен связывает отрицание русским дворянством мира собственной культуры во имя культуры западной с деятельностью Петра I. Со времен Петра началась эпоха не только онемечивания России, но и прямого правления немцев. После Петра эта тенденция усилилась. «На троне были немцы, около трона немцы, министрами иностранных дел – немцы, аптекарями – немцы, булочниками – немцы, везде немцы – до противного. Немки занимали почти исключительное место императриц и повивальных бабок», - с горечью и гневом писал Герцен.

 

Для Павла I Пруссия была «примером, достойным всякого подражания». Народ русский он считал дрянным.

 

Александр I, причудливо сочетая либерализм и деспотизм, также был поклонником Европы. Вначале он увлекался Наполеоном, в конце жизни ему больше нравились прусские порядки Аракчеева.

 

Более того, в Аракчееве тип Бирона бледнеет, - отмечает А.И. Герцен, - Русский на манер немца далеко превзошел его. Один из самых замечательных русских немцев, желавших обрусеть, был Николай. Чего он не делал, чтобы сделаться русским, - и финнов крестил, и униатов сек, и церкви велел строить опять вроде судка, и русское судопроизводство вводил там, где никто не понимал по-русски и т.п., а русским все не сделался.

 

Герцен горячо откликнулся на разоблачения дворянского сословия России, сделанные Гоголем. Никто до Гоголя «не написал такого полного курса патологической анатомии русского чиновника. Смеясь, он безжалостно проникает в самые сокровенные уголки этой нечистой души. Комедия Гоголя «Ревизор», его роман «Мертвые души» - это страшная исповедь современной России…, - писал Герцен. – Благодаря Гоголю мы увидели русских дворян за порогом их господских домов. Они проходят перед нами без масок, без прикрас, пьяницы и обжоры угодливые невольники власти и безжалостные тираны своих рабов» (т.VII, с.223,224).

 

«Мертвые души» потрясли Россию, - продолжал Герцен - «Предъявить современной России подобное обвинение было необходимо… Поэзия Гоголя – это крик ужаса и стыда, который издает человек, опустившийся под влиянием пошлой жизни, когда он вдруг увидит в зеркале своё оскотинившееся лицо. Но чтобы подобной крик мог вырваться из груди, надобно, чтобы в ней оставалось что-то здоровое, чтобы жила в ней великая сила возрождения».

 

Признак «пробуждения» русских, их порыв к свободолюбию Герцен увидел в «Философическом письме» П.Я. Чаадаева. Чаадаев нашел страшные слова, чтобы сказать всё, что накопилось горького в сердце образованного русского. Сурово требует автор от России отчета во всех страданиях, причиняемых ею человеку. Его глас зазвучал именно лишь затем, чтобы сказать России, что она никогда не жила по-человечески, что она представляет собой «лишь пробел в человеческом сознании». Он сказал России, что «прошлое её было бесполезным, настоящее пусто, а будущего у неё нет» (т. VII, с. 221,223).

 

Мы не согласны с Чаадаевым, с выводами, к которым он пришел, - пишет Герцен, - но его письмо потрясает душу. «Автора упрекали в жестокости, но она-то и является его наибольшей заслугой. Не надобно нас щадить: мы слишком быстро забываем своё положение, мы слишком привыкли развлекаться в тюремных стенах».

 

Чаадаев, его письмо лишь выразило то, что смутно волновало каждого из нас. Кто из нас не хотел вырваться навсегда из этой тюрьмы, из этой чудовищной империи, в которой всякий полицейский надзиратель – царь, а царь – коронованный полицейский надзиратель? (т. VII, с. 221,223).

 

«Письмо» Чаадаева спасло нас, - подчеркивал Герцен.

 

Герцен с уважением относился к славянофилам, к их поискам живой души в народе. Славянофилы поняли, что современное состояние в России, как бы тягостно ни было, - не смертельная болезнь, что выход есть, он – в возвращении к народу.

 

Однако, считал он, возвращение к народу они поняли упрощенно. «Они полагали, что делить предрассудки народа, значит, быть с ним в единстве, что жертвовать своим разумом, вместо того чтобы развивать разум в народе, - великий акт смирения. Отсюда натянутая набожность. Лучшее доказательство, что возвращение славянофилов к народу не было действительным, состоит в том, что они не возбудили в нём никакого сочувствия. Ни византийская церковь, ни Грановитая палата ничего больше не дадут для будущего развития славянского мира». Возвратиться к артели работников, к мировой сходке – другое дело, но возвращаться не для того, чтобы их закрепить в неподвижных кристаллизациях, а для того, чтобы развить, освободить начала, на которых они основаны, – «в этом, конечно, наше призвание», - подчеркивал Герцен.

 

Ошибка славянофилов, продолжал он, состоит в том, что им кажется, что Россия имела уже свойственное ей развитие, что оно было затемнено петровскими реформами.

 

Как и славянофилы, Герцен высоко оценивал русскую сельскую общину. Именно в ней, полагал он, коренится возможность гармонического сочетания принципа личности и принципа общественности. Сельская община ответственна за всех и каждого в отдельности.

 

Её экономический принцип – полная противоположность выводам Мальтуса: она предоставляет каждому без исключения место за своим столом (т. VI, с. 200). Вместе с тем Герцен отнюдь не игнорирует недостатки общины. В ней слишком мало движения; она не получает никакого толчка, который побуждал бы её к развитию, в ней нет внутренней борьбы, создающей разнообразие и движение. И самое главное: она поглощает личность. Если бы в общине не было полного поглощения личности, то самодержавие не могло бы образоваться, считает Герцен (т. VI, с. 199. статья «Россия»).

 

По его мнению, истоки общинной замкнутости коренятся в петровской реформе. Петровская реформа была попыткой «сразу привести Россию из второго месяца беременности в девятый», - попыткою не вырастить, а вдруг сделать Великою Россию; при Петре сразу и сверху перестраивали все наличные отношения по образцу, составленному по аналогии с чужеземными формами жизни. Это и обусловило во многом противоречивость развития России; ее мысль и воля постоянно стремились утвердить себя вне связи и в прямом диссонансе с тенденциями естественного, органического роста.

 

Петр I сделал бесконечно много добра и зла России, подчеркивал мыслитель. Становясь под знамена цивилизации, он в то же время заимствовал у отвергаемого им прошлого кнут и Сибирь. Он ещё туже стянул цепь крепостного права (т. VII, с. 263). Именно с тех пор русский крестьянин ещё больше замкнулся в своей общине; он перестал понимать правительство; он увидел в полицейском офицере и суде – врага; он увидел в помещике грубую силу, с которой ничего не мог поделать (т. VI, с. 207,209).

 

Вместе с тем, подчеркивал Герцен, в России общинные начала были столь сильны, что всякие попытки введения европейской системы раздела земель и частной собственности на землю провалились и обыкновенно заканчивались убийством помещиков или поджогом их усадеб – ибо таково национальное средство, к которому прибегает русский крестьянин, чтобы выразить свой протест.

 

Герцен решительно отверг попытки западных политических деятелей, историков, путешественников и т.п. принизить русский народ. Многие путешественники, - писал он, - кричат о бесстыдном плутовстве, религиозном фанатизме, идолопоклонстве перед императорским троном русских крестьян. Эти недостатки присущи не только русскому, но и всем европейским народам. Они тесно связаны с нашей цивилизацией, с невежеством масс. Европейские государства похожи на полированный мрамор, они блестят только на поверхности, а в глубине своей и в целом они грубы. Нападать на один народ и осуждать в нем пороки всех остальных, - это опасный признак узости ума, ибо логично приводит к идее избранности какого-либо народа, подчеркивал Герцен.

 

Да, русский крестьянин обманывает помещика и чиновника, которые не обманывают крестьянина только потому что им проще грабить его. Наоборот, в отношениях между собой русские крестьяне проявляют исключительную честность и порядочность. Доказательством служит то, что они никогда не заключают между собой письменных условий (т. VII, с. 37).

 

Герцен считает так же, что русский народ не столько религиозен, сколько суеверен. Он для очистки совести соблюдает внешние обряды культа; он идёт в воскресенье к обедне, чтобы шесть дней больше не думать о церкви. Множество народных пословиц свидетельствует о безразличии русских к религии: «Гром не грянет – мужик не перекрестится», «На бога надейся, да сам не плошай».

 

Я не замечал также в русском народе, - продолжает Герцен, чтоб он отличался особенной преданностью престолу и готовностью жертвовать собой для него. Со времени Лжедмитрия народ не принимал участие ни в одном из петербургских переворотов. Восстание Пугачева имело совсем иной смысл: то была отчаянная попытка казака и крепостного освободиться от ярма, тягость которого с каждым днём становилась всё более ощутимой. Имя Петра III было лишь предлогом; одно оно не могло бы поднять и несколько губерний, - подчеркивал Герцен (т. VI, с. 213).

 

Очевидно, что Герцен несколько упрощает проблемы. И по поводу отношения крестьян к религии, и по поводу их отношения к царю. Крестьянским массам России были присущи наивный монархизм, вера в доброго царя.

 

Но Герцен, безусловно, прав, когда утверждает, что в сражениях с внешним врагом русский народ борется не столько за царя, сколько за свою Родину. Эта мысль лежит в глубине сознания каждого русского крестьянина. Когда русский крестьянин в 1812 году увидел, что чужеземец появился как неприятель на его земле, он забросил соху и схватился за ружье. Умирая на поле битвы «за белого царя и пресвятую богородицу», как он говорил, он умирал на самом деле за неприкосновенность земли русской, - пишет Герцен (там же).

 

Не народ, а чиновники, развращенные запретом всякого рода гласности, вот кто, действительно, - рабы, самый раболепный класс России. В России централизация, как снеговая вершина, всё подавляет своим леденящим и единообразным грузом; чем более к ней приближаешься, тем менее обнаруживаешь следов жизни и независимости, - отмечал Герцен.

 

Герцен высоко ценил взаимодействие России с другими странами. Однако он отвергал слепую веру в то, что лишь идя по пути Запада Россия достигнет социального, интеллектуального и нравственного совершенства.

 

Да, не раз повторял Герцен, Европа много сделала для развития человека.

 

Он высоко ценил Руссо, Вольтера, Ж. Санд, Гете, Шиллера, Э. Гофмана, Гегеля, Д.С. Милля, Карлейля, Оуэна. Конечно, оценки его этих мыслителей не оставались неизменными. Он восхищался Руссо, считал, что современная цивилизация зиждется на двух столпах: идеях Руссо (и вытекающих из них принципах Французской революции 1789 года) и немецкой философии.

 

Однако со временем испытал охлаждение к Руссо и его идеалам. Руссо слишком много «плачет». Вместо этого – надо быть реалистом, надо изучать факты, искать причину, связь вещей. Герцен теперь считает, что эгоист Вольтер своим смехом разрушил старого больше, сделал для освобождения людей, для утверждения братства между ними больше, чем «любящий народ» Руссо.

 

Герцен всегда с большим воодушевлением говорил о поэзии Шиллера. «Тот, кто теряет вкус к Шиллеру, тот или стар или педант, очерствел или забыл себя». Особенно нравились Герцену шиллеровские «Письма об эстетическом воспитании». Его восхищала шиллеровская идея гармоничного, свободного развития человека, преодоления в нем разрыва физического и духовного в человеке, восстановления целостности человеческой природы.

 

Как и многие русские мыслители, Герцен с уважением относился к гегелевской философии. Он принимал идеи Гегеля о том, что бытие и мышление следуют в своем развитии единым законам, о закономерном поступательном развитии знания и человечества; он характеризовал гегелевскую диалектику как «алгебру революции».

 

Вместе с тем он критиковал Гегеля за то, что у него реальная история предстаёт лишь как процесс самодвижения духа; познание духом своей сущности – свободы у Гегеля оказывается завершением всемирной истории.

 

Тем не менее, заявляет Герцен, «в Москве социализм развивался вместе с гегелевской философией…(т.VIII, с.262). Социализм нам представлялся самым естественным приложением логики к государству». Если Гегель говорил: всё разумное должно стать действительным, то мы из этого делали вывод: социализм – разумен, следовательно, он должен стать действительностью, подчеркивал Герцен. И, конечно же, Герцену был близок Л. Фейербах. После «Сущности христианства» я не знаю ничего, что бы с такой силой способно было отрезвить людей от богословия, - писал он.

 

Наряду с тем Герцен весьма отрицательно относился к философии Шопенгауэра, называл его «философом смерти, нигилистом, буддистом и мертвистом».

 

И, конечно, величайшим вкладом Европы в историю человечества была, по мнению Герцена, Великая Французская революция.

 

«Французская революция! Да знаете ли вы, что, породив такую эпоху, человечество отдыхает целые столетия? Дела и люди этих торжественных дней истории остаются подобно маякам, предназначенным освещать дорогу человечеству.

 

Одни лишь гомеровские герои, великие люди древности да чистые и прекрасные личности первых веков христианства достойны разделить это право с героями Революции…(т.VI, с.243).

 

Вызывая в памяти эти героические и мрачные времена, не пользуйтесь, чтобы судить о них, маленьким кодексом будничной морали, совершенно недостаточным для этих катаклизмов, очищающих воздух во время грозы, созидающих среди развалин. Подобные эпохи не следуют предписаниям какой-либо морали – они предписывают новую мораль». Так оценивал Герцен Великую Французскую революцию 1789–1794 гг.

 

Спустя полстолетие Герцен решительно осудил французскую буржуазию, жестоко подавившую выступления народных масс в июне 1848 года.

 

«Вечером 26 июня мы услышали… правильные залпы, с небольшими расстановками… Мы все взглянули друг на друга, у всех лица были зеленые… «Ведь это расстреливают», - сказали мы в один голос… (т.VI, с.43). За такие минуты ненавидят десять лет, мстят всю жизнь. Горе тем, кто прощает такие минуты», - с негодованием и отвращением писал Герцен.

 

Когда его близкие, друзья после июньских событий решили покинуть Францию, Герцен сказал: «Нет, для меня выбора нет, я должен оставаться и если раскаюсь, то скорее в том, что не взял ружье, когда мне его подавал работник за баррикадой».

 

В «Былом и Думах», вспоминая эти тяжелые дни, Герцен еще раз отмечал: «Много раз в минуты отчаяния и слабости, когда горечь переполняла меру, когда вся моя жизнь казалась мне одной продолжительной ошибкой, когда я сомневался в самом себе, в последнем, в остальном, приходили мне в голову эти слова: «Зачем не взял я ружьё у работника и не остался за баррикадой?» Невзначай сраженный пулей, я унес бы с собой в могилу ещё два-три верования…».

 

Герцен всегда был среди тех, кто боролся за свободу и достоинство личности, за свободу и независимость народов. Он горячо поддерживал борьбу итальянского народа за независимость, был связан прочными узами дружбы с Мадзини и Д. Гарибальди. И, конечно, он был на стороне польских повстанцев, боровшихся против царского деспотизма. В условиях шовинистического пожара в России, зажженного правящими кругами, мужественный голос Герцена, заявившего: поляки борются за свою и нашу свободу, был голосом совести русского народа.

 

После победы буржуазии в 1848 году Герцен стал беспощадным ее критиком. В Европе стали господствовать мещане, собственники, хозяева. Если средневековый рыцарь был лицо и берег своё достоинство, то в собственнике личность прячется, потому что не она главное: главное товар, главное – собственность. Во всем современно европейском глубоко лежат две черты, явно идущие из-за прилавка: с одной стороны, лицемерие и скрытность, с другой – выставка. Казаться, вместо того, чтобы быть, хранить внешнюю респектабельность вместо внутреннего достоинства, - всё это стало признаком особого вида людского, называемого средним сословием, - отмечал Герцен.

 

Как очевидно, Герцен предвосхитил суждения многих философов XX столетия об «усреднении» человека, о выходе на арену социальной жизни «человека массы».

 

Разумеется, он был не одинок. Герцен с удовлетворением констатировал, что передовые умы, лучшие ученые Европы также с большой тревогой говорят о наступлении посредственности, также предостерегают против мертвящей силы мещанского равнодушия, против мелкой нетерпимости толпы.

 

Он с большим уважением писал, например, о Джоне Стюарте Милле, который видел, что в Англии наблюдаются постоянное понижение личности, вкуса, тона, пустота интересов, отсутствие энергии; всё мельчает, становится дюжинное, рядское, стёртое, пожалуй, «добропорядочнее», но пошлее.

 

Возвышая человека, личность, А.И. Герцен решительно отвергал любые объективистско-телеологические взгляды на историю, принижающие человека, приносящие в жертву общему, будущему настоящее живущих, мыслящих, страдающих людей.

 

Вера в идеалы, вера в будущее – великое дело, и все же человек должен перестать верить в какую бы то ни было единую, спасающую церковь, утверждает мыслитель. Объясните мне, пишет он в своей работе «С того берега», отчего верить в бога смешно, а верить в человечество не смешно; верить в царство небесное – глупо, а верить в земные утопии – умно? Вера в будущее за гробом дала столько силы мученикам первых веков; но ведь такая же вера поддерживала и мучеников революции. Те и другие ошиблись. Я не отрицаю ни величие, ни пользу веры; это великое начало движения, развития, страсти в истории, но вера в душе людской или частный факт, или эпидемия. Натянуть её нельзя, особенно тому, кто допустил разбор и недоверчивое сомнение, кто пытал жизнь».

 

Он теперь критически оценивал и революцию 1789 года. Революционеры, казнившие короля, думали, что «некого и нечего больше казнить, что республика теперь готова и счастлива. «Как будто достаточно атеизма, чтоб не иметь религии, как будто достаточно убить Людовика XVI, чтоб не было монархии. Удивительное сходство феноменологии террора и логики. Террор именно начался после казни короля, вслед за ним явились на помосте и сами благородные отроки революции. Они будут казнены за то, что верили в возможность демократии, за то, что казнили во имя равенства».

 

Да и как иначе? «Могла ли толпа, в самом деле, в половине XVIII столетия, желать свободы, Contrat sociale, когда она теперь, через век после Руссо, через полвека после Конвента, нема к ней, когда она теперь в тесной рамке самого пошлого гражданского быта здорова, как рыба в воде?».

 

Французская революция, считает Герцен, опередила время: отсюда её противоречия, трудности, проблемы.

 

Более того, Герцен теперь пришел к выводу, что политическая революция и различные формы представительного правления не могут решить конкретного вопроса современности – вопроса социального преобразования.

 

По Герцену, главной целью жизни человека, народа является настоящее. Жизнь сегодняшняя – вот главное.

 

Жизнь, утверждает Герцен, ничего личного, индивидуального не готовит впрок, она всякий раз вся изливается в настоящую минуту. Цель для каждого поколения – оно само.

 

Могут спросить, а какова же цель жизни сиюминутная, сегодняшняя? А какова цель песни, которую поет певица? – спрашивает в свою очередь Герцен. Песню слушают и наслаждаются ею сейчас. Точно так же и жизнь сама себе цель, в каждый данный момент. Никакой будущий рай на небе, никакой будущий рай на земле не могут придать смысл человеческой жизни. Потому что: «если прогресс-цель, то для чего и для кого мы работаем? Кто этот Молох, который по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам… только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле («С того берега»). Но даже и это утешение ложь, так как прогресс бесконечен, и именно потому, что он бесконечен, что конечной цели нет – цель эта лежит перед нами, она в наших руках, ибо эта цель – мы сами. Народы представляли бы нечто жалкое, «если бы они свою жизнь считали только одной ступенькой к неизвестному будущему», - подчеркивал Герцен.

 

Всё это происходит потому, считает он, что до сих пор лицо, истинная, действительная монада общества, было всегда пожертвовано какому-нибудь общему понятию, какому-нибудь знамени. И уточняет: общая основа воззрения, на котором так прочно держится нравственная неволя человека и принижение его личности, почти вся в дуализме, которым проникнуты все наши суждения. Главный прием дуализма состоит в том, чтобы разделить на мнимые противоположности то, что действительно нераздельно, например, дух и тело; враждебно противопоставлять эти отвлечения и неестественно мирить то, что соединено неразрывным единством.

 

Что такое эгоизм? – Что такое братство? – Что такое индивидуализм? – И что такое любовь к человечеству? – спрашивает Герцен. И сам отвечает: «Разумеется, люди эгоисты, потому что они лица; как же быть самим собою, не имея резкого сознания свой личности? Лишить человека этого сознания, значит распустить его, сделать существом пресным, стёртым, бесхарактерным. Мы эгоисты и поэтому добиваемся независимости, благосостояния, признания наших прав, потому жаждем любви, ищем деятельности… и не можем отказывать без явного противоречия в тех же правах другим» (т.VI, с.129).

 

Проповедь индивидуализма, считает Герцен, разбудила людей от тяжелого сна. Она вела к свободе так, как смирение ведёт к покорности. «Эгоизм и общественность – не добродетели и не пороки; это основные стихии жизни человеческой, без которых не было бы ни истории, ни развития... Уничтожьте в человеке общественность, и вы получите свирепого орангутанга; уничтожьте в нем эгоизм, и из него выйдет смирное жоко. Всего меньше эгоизма у рабов», - заявил А.И. Герцен.

 

Само слово «эгоизм» не имеет в себе полного содержания. Есть эгоизм узкий, животный, грязный. Так как есть любовь грязная, животная, узкая. Действительный интерес совсем не в том, чтоб убивать на словах эгоизм и подхваливать братство, - оно его не пересилит, а в том, чтобы сочетать гармонически свободно эти два неотъемлемые начала жизни человеческой.

 

Это «варварская сбивчивость понятий» - утверждать, что жизнь человека – великий социальный долг, что человек должен постоянно приносить себя в жертву обществу, - продолжал Герцен. – Никакого благосостояния общества невозможно достигнуть, если «все будут жертвовать и никто не будет наслаждаться» (т.XII, с.48. «Былое и думы»).

 

Раздвоение общества и человека, вражда их – ложны. И ясно, что до тех пор, пока с одной стороны будет Архангел-Братство, а с другой Люцифер-Эгоизм, - будет правительство, чтоб их мирить и держать в узде, будут судьи, чтоб карать, палачи, чтоб казнить, церковь, чтоб молить бога о прощении, бог, чтобы наводить страх, - комиссар полиции, чтоб сажать в тюрьму, подчеркивает Герцен.

 

Бесспорно, гармония между лицом и обществом не делается раз и навсегда. Мы видели, как в иные эпохи человеку легко отдаваться среде и как в другие только можно сохранить связь разлукой, отходя, унося всё своё с собой. Не в нашей воле изменять историческое отношение лица к обществу, но от нас зависит творить наше поведение в ответ обстоятельствам, - заявлял Герцен.

 

Сами по себе «ни природа, ни история никуда не идут. Они слагаются из друг на друга действующих, друг с другом встречающихся частностей; но человек вовсе не теряется от этого, как песчинка в горе, не больше подчиняется стихиям, не круче связывается необходимостью, а вырастает тем, что понял свое положение, в рулевого, который гордо рассекает волны своей лодкой, заставляя бездонную пропасть служить себе», - писал Герцен и вновь подчеркивал: человеческое участие в истории велико и полно поэзии, это своего рода творчество.

 

Герцен решительно отвергает также предопределенность истории; «с предопределенным планом история сводится на вставку чисел в алгебраическую формулу» (в таком случае «будущее отдано в кабалу еще до рождения»). Он постоянно возвращается к главной своей идее:

… Всё великое значение наше… в том-то и состоит, что мы всё-таки сами, а не куклы, назначенные выстрадать прогресс или воплотить какую-то бездомную идею. Гордиться должны мы тем, что мы не нитки и не иголки в руках фатума, шьющего пеструю ткань истории… Мы знаем, что ткань эта не без нас шьется…. И это не всё: мы можем переменить узор ковра (т.XI, с.249).
.

 

 

Человек рыцарской чести Герцен решительно выступил в защиту Н.Г. Чернышевского (хотя у него отнюдь не всё гладко было в отношениях с ним) на этот счёт им пришлось даже объясняться.), когда на Чернышевского обрушились репрессии царизма. Герцен встретил расправу царизма над Чернышевским проклятьем его палачам и заклеймил позором либеральную и консервативную печать, которая своими доносами и травлей накликала варварские гонения на борцов против самодержавия. «Чернышевский осуждён .на семь лет каторжных работ. и на вечное поселение. Да падет проклятьем это безмерное злодейство на правительство, на общество, на подлую, подкупную журналистику, которая накликала это гонение», – писал Герцен.– Проклятье вам, проклятье и, если можно, месть.

 

Месть – это слово не раз можно встретить в статьях, письмах, книгах А.И. Герцена. Но он отнюдь никогда не желал крови и расправ. Совесть, нравственность, уважение к человеку – вот что было доминантой его размышлений, его поступков. В любом случае живого человека, его свободу, достоинство Герцен ставил выше любой, самой высокой, идеи.

 

«Мы больше доктринеры и резонеры… Неустрашимым фронтом идём мы, шаг в шаг, до чура, и переходим его, не сбиваясь с диалектической ноги, а только с истины; не замечая идем далее и далее, забыв, что реальный смысл и реальное понимание жизни именно и обнаруживается в остановке перед крайностями… это halte (предел, граница) меры, истины, красоты», это – вечно уравновешиваемое колебание организма», - предостерегающе писал Герцен.

 

На наш взгляд, это предостережение, этот призыв Герцена сегодня чрезвычайно важен. Хватит нам идти «до чура», пора остановиться перед крайностями. Надо найти предел, границу меры истины и красоты; только мера уравновесит колебания нашего социального организма, только она нас спасет.

 

А.И. Герцен в сущности всегда был между «двух огней». Славянофилы оценивали его позицию как «непатриотическую». Да, это так, - признавал он, - есть ненависть в нашей любви, мы возмущены, мы также упрекаем народ, как и правительство, за то положение, за те порядки, которые утвердились в России.

 

В статье «Русское крепостничество» Герцен писал: «Мне всякий раз становится не по себе, когда я говорю о народе. В наш демократический век нет ни одного слова, смысл которого был бы так извращен и так мало понят». Идеи, которые связываются с этим словом, по большей части не определены, исполнены риторики, поверхностны». Славянофилы, считал он, «попросту не знали настоящего народа,… они сконструировали некий русский народ,… не давая себе труда узнать тот народ, который жил у их ног». Славянофилы объединяли в некую национальную целостность и тех, кто сечет, и тех, кого секут; они идеализировали «смиренно-мудрые» и другие «рабьи» качества в народном характере, которые были порождены крепостничеством и деспотизмом.

 

Вместе с тем, беспощадно критикуя крепостнический строй в России, споря со славянофилами, ценя гуманистические достижения Европы, Герцен (подчеркиваем это ещё раз) заметил и заклеймил нарастающий эгоизм, мещанство Запада. Герцен и не был западником в прямом смысле слова. Об этом говорит он сам в своих письмах к «противнику» (славянофилу Ю.Ф. Самарину): опубликованных в «Колоколе» в 1864 – 1865 г.г.: «Когда я спорил в Москве со славянофилами (между 1842 – 1846 годами), мои воззрения в основах были те же. Но тогда я не знал Запада, т.е. знал его книжно, теоретически, и ещё больше – я любил его всею ненавистью к николаевскому самовластию и петербургским порядкам. Видя, как Франция смело ставит социальный вопрос, я предполагал, что она, хоть отчасти, разрешит его, и оттого был, как тогда называли, западником. Париж в один год отрезвил меня, - зато этот год был 1848. Во имя тех же начал, во имя которых я спорил со славянофилами за Запад, я стал спорить с ним самим».

 

В письмах «С того берега», в «Концах и началах», других своих статьях Герцен гневно клеймит торжествующую французскую, в целом всю европейскую буржуазию; «… я ничего не люблю в этом мире кроме того, что он казнит»; он подчеркивал, что глубоко сочувствует «горькому плачу и мужеству пролетариев» (т.VI, с.13).

 

В дни жестоких расправ буржуазии с восставшим народом, в дни, когда рушились его иллюзии, Герцен писал, что лишь «вера в Россию» спасла его «на краю нравственной гибели».

 

«Мне кажется, - продолжал он, - в русской жизни есть нечто более высокое, чем община и более сильное, чем власть, это «нечто» трудно выразить словами; и ещё труднее указать на него пальцем. Я говорю о той внутренней, не вполне сознающей силе, которая так чудодейственно поддерживала российский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии, под восточным кнутом татарина и под западной розгой капрала; я говорю о той внутренней силе, при помощи которой русский крестьянин сохранил, несмотря на унизительную дисциплину рабства, открытое и красивое лицо, и живой ум и который, на императорский приказ образоваться, ответил через сто лет громадным явлением Пушкина; я говорю, наконец, о той силе, о той вере в себя, которая волнует нашу грудь. Эта сила, независимо от всех внешних событий и вопреки им, сохранила русский народ и поддержала его несокрушимую веру в себя».

 

Я верил в Россию, в русский народ, «в самый тёмный час холодной и неприветливой ночи, стоя середь падшего и разваливающегося мира и всматриваясь в ужасы, которые делались у нас», - подчеркивал Герцен. За эту веру в Россию, «за это исцеление ею благодарю я мою родину… Увидимся ли, нет ли, но чувство любви к ней проводит меня до могилы».

   

Умер А.И. Герцен 21 января 1870 года в Париже. Похоронен в Ницце, рядом со своей женой Н.А. Захарьиной.

 

Современники уважали Герцена и высоко оценивали его заслуги перед Россией. Так, В.Г. Белинский писал: «Герцен большой человек в нашей литературе, у него страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столько человеку. Он может оказать сильное и благодетельное влияние на современников… Благородная личность – мало таких людей на земле».

 

Л.Н. Толстой говорил: Если бы выразить значение русских писателей процентно в цифрах, то Пушкину надо бы отвести 30%, Гоголю – 20%, Тургеневу – 10%,Григоровичу и всем остальным – около 20%. Все ж остальное принадлежит Герцену. Он изумительный писатель. Он глубок, блестящ и проницателен.

 

Первый русский марксист Г.В. Плеханов, оценивая герценовские «Письма об изучении природы», утверждал, что ум Герцена работал в том же направлении, в каком работал ум Энгельса, а стало быть, и Маркса.

 

В.И. Ленин в статье «Памяти Герцена» высоко оценивал заслуги Герцена в развитии науки и философии. Герцен выше тьмы нынешних философов и естествоиспытателей – эмпириков – идеалистов и полуидеалистов. Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим материализмом.

 

Что касается социальных идей Герцена, то, считает Ленин, Герцен – первый поднял великое знамя борьбы с самодержавием путем обращения к массам с вольным русским словом «Рабье молчание было нарушено».

 

После отмены крепостного права, продолжал Ленин, Герцен безбоязненно встал на сторону революционной демократии против либерализма. Он обратил свои взоры к Интернационалу, к тому Интернационалу, о котором говорил Маркс, – к тому Интернационалу, который начал «собирать полки» пролетариата, объединять «мир рабочий», «покидающий мир пользующихся без работы»!

 

И мы, люди, вступившие уже в XXI век, с уважением и благодарностью помним и будем помнить Александра Ивановича Герцена – выдающегося русского рыцаря истины и правды.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив