О циклах политического протеста

07 февраль 2013
В человеческой истории есть большие и малые циклы, движущей силой которых были общественные движения. Однако в отличие от западных обществоведов и политологов большинство российских социальных историков и политологов, которые анализировали циклы отечественной истории, практически исключили из своего анализа воздействие на них политических и иных общественных движений. Однако анализ политической динамики России будет ущербным, если не принять во внимание циклы массовых гражданских и политических протестных акций.

Под циклом политического протеста я понимаю совокупность массовых акций гражданского и политического протеста, реакцию на нее государства и его социальных институтов, и его результат, который может заключаться в изменении политической организации общества, его институтов и т.д. или, напротив, в ее укреплении и ужесточении. Цикл политического протеста, его формы, сила и длительность определяются как ресурсами протестного движения (его идеологией, лозунгами момента, стратегией и тактикой, массовостью, коммуникационным потенциалом), так и аналогичным набором ресурсов противостоящих ему сил. Индикатором окончания некоторого цикла политического протеста может быть его переход в иную, публичную или латентную форму, что мы и наблюдаем сегодня, как в России, так и в Европейском Союзе, странах Северной Африки и других зонах мира.

Гипотезу цикла общественного внимания к проблеме социальных движений предложил американский социолог Э. Даунс . Согласно ей, цикл состоит из 5 стадий . Первая, предпроблемная, обозначает период, когда некоторая негативная ситуация уже замечена экспертами, но еще не привлекла внимания общественности. Вторая, названная им фазой «тревоги и энтузиазма», обозначает признание наличия фактора риска и энтузиазма относительно возможности его устранения посредством коллективного действия. Третья фаза – это осознание цены вопроса. Четвертая – это стадия угасания интереса. Часто это связано с тем, что общество «вдруг» открывает другую проблему и переключает свое внимание на нее. Пятая, постпроблемная стадия, – это стадия продолжения снижения общественного интереса к данной проблеме.

Эта гипотеза может быть применена к изучению современных социальных движений в России и мире, но с серьезными оговорками. Действительно, и тогда, и сейчас одна проблема могла «наезжать» на другую. Но чем дальше, тем больше власть или другие группы интереса при помощи ученых и СМИ конструировали проблемные (рисковые) ситуации , раздувая, подчас, локальную проблему до глобального масштаба (примеры: птичий грипп, коровье бешенство, «возвращение испанки» и т.д.). Риск, проблема – это всегда выгодно кому-то и, прежде всего, СМИ, поскольку для них это средство, позволяющее поднять рейтинг информационных передач. Далее, гипотеза Даунса применима лишь к ситуациям в «спокойных» устойчивых обществах, коими тогда, в 1970-х гг., были США и Европа. Азия, Африка, Латинская Америка дают множество примеров перманентной мобилизации, а Европа – «пиковой мобилизации», когда (чаще всего) террористический акт приводил к вспышке общественного негодования и следующей за нею протестной мобилизации. Затем, наличие постоянных (или долгое время не решаемых) проблем порождает общественные движения без явно выраженных циклов. Такими были движение «За мир во всем мире», антиядерное, экологическое, женское и другие движения. У них тоже есть периоды подъема и спада, но они скорее носят волновой, а не циклический характер. Из российских «волновых» движений наиболее характерным является «Движение в защиту Байкала», продолжающееся уже более полувека. К тому же, как выясняется сегодня, социальным движением могут «управлять» внешние силы, скажем, природные или техногенные катастрофы. Траектория таких движений особенно сложна. Гипотеза Даунса ничего также не говорит о ресурсах, ни протестующих, ни их оппонентов. Но главный недостаток этой гипотезы – это то, что не была определена цель протестного движения. Какова она: социальная, политическая, экономическая или какая-то иная? Перейдем теперь к рассмотрению факторов, определивших форму, силу и результат протестного цикла на примере ситуации, сложившейся в России в период осени 2011 – весны 2012 гг.

Возможные модели протеста и протестного цикла

Западные социологи выдвигают три модели возникновения протестных движений. Первую можно назвать «диффузной» . Она предполагает, что эти движения суть результат влияния «цветных революций», произошедших в Восточной Европе и в других странах. Ключевым моментом здесь выступает борьба за честные выборы в форме ненасильственного протеста против нарушения (фальсификации) электоральных процедур. Вторую правомерно называть моделью «либерализации» . Ее адепты связывают протестные движения со сломом авторитарных режимов. Они полагают, что режимы малой репрессивной силы имеют гораздо меньше возможностей справиться даже с небольшим протестом. В таком же положении находятся политические режимы с ограниченными финансовыми ресурсами, которые поэтому были относительно легко сброшены в ходе «цветных революций».

Третью модель можно квалифицировать как «мотивационную» , поскольку ее сторонники полагают, что ключевым моментом для понимания «электоральных революций» является индивидуальная мотивация на участие в протестном движении. Очевидно, что авторы этой модели опираются на опыт бархатных (то есть ненасильственного протеста) революций в странах Восточной Европы в 1989 г.. Сторонники этой модели считают ее наиболее рационалистичной для объяснения причины победы бархатных революций. Они также полагают, что индивид в каждой стране имеет ту или иную степень неудовлетворенности политикой «государства». Однако угроза репрессии, существовавшая в этих странах, удерживала этих индивидов от массовых протестов до тех пор, пока они не почувствовали, что они сильнее режима.

Все три модели применимы к нашим условиям, хотя бы частично. Общая атмосфера распространения «цветных революций», так называемая Арабская Весна, несомненно, сыграла мобилизующую роль в отношении протестантов в нашей стране. Движение «Оккупируй Уолл Стрит» имела тот же эффект. Вторая модель тоже частично применима, поскольку наш режим если и был «репрессивным», то весьма избирательно, «точечно», только в отношении тех, кто прямо выступал за его изменение. Как мне представляется, третья модель наиболее применима к нашим условиям, но опять же, далеко не полностью.

Во-первых, за прошедшие 20 лет силовое внедрение рыночной экономики и пропаганда общества потребления сделали значительную часть российского общества сильно индивидуализированным. Поэтому каждый житель больших городов оценивал риск участия в митингах протеста индивидуально. Во-вторых, молодое поколение не испытывало экзистенциального страха перед режимом, столь характерного для людей старшего возраста. Представляется, что российские обществоведы настолько уверовали во всепобеждающую силу рынка и его дериватов, что забыли о других важных мотивах и одновременно ресурсах массового протеста: моральном и психологическом . Политически ангажированные эксперты настолько поверили, что все сущее можно конвертировать в рубли или доллары, что забыли о такой важной силе протеста как человеческие эмоции : чувстве обиды, возмущения, негодования, гнева.

Речь идет, однако, далеко не только о них. Вряд ли меня можно заподозрить в призыве к уравниловке, однако, лозунги протестовавших как в России, так и по всему миру, утверждали одно и то же: один процент населения мира имеет все, тогда как остальные 99 процентов – то, что останется. Не означает ли то, что происходило в 2011-12 гг., есть начало нового цикла борьбы за гражданские права, но теперь уже в масштабе значительной части гражданского общества России? И виртуальные сети работают теперь как мультипликатор этих самых чувств возмущения и гнева? Снова и снова становится ясным, что принцип социальной справедливости является ключевым для формирования демократического социального порядка.

Все же ни одна из предложенных западными политологами моделей не является моделью протестного цикла. Все они говорят об условиях возникновения протестного движения и некоторых его характеристиках, хотя хорошо известно, что одни цветные революции закончились, тогда как другие перешли в совсем другую фазу: межклановой или межобщинной вооруженной борьбы. Наверное, более правы те, кто трактует протестный цикл как момент более общего (исторического) процесса, именуемого транзитом. Или еще более широко: как неустранимый, но подчиненный, момент глобальной трансформации политической системы мира?

Но вернемся в Россию 2011-12 гг. Протестный цикл в те годы всё же был. Я считаю его завершенным по следующим основаниям: (1) митинги как форма протеста на том этапе исчерпали себя как ресурс демократических перемен и как способ объединения разных политических сил гражданского общества; (2) протестное движение «За честные выборы» получило, по сути, очень жесткий, неадекватный по силе отпор со стороны государства и его силовых структур, тем самым создав новую расстановку сил на политическом поле; (3) государство мобилизовало на борьбу с протестантами им же созданные массовые движения (Объединенный народный фронт); (4) в результате протестанты вынуждены были сменить «уличную» тактику на сетевую; (5) возникла новая форма объединения недовольных и неравнодушных людей: Координационный Совет как пока нелегитимный прото-парламент; (6) но самый главный критерий завершения данного протестного цикла – это институциональный сдвиг в сторону еще большего авторитаризма и, соответственно, появления «облачной демократии».

Результаты протестного цикла

Если есть таковые, то это тоже подтверждение того факта, что данный цикл завершился. По мнению экспертного сообщества, основные результаты рассматриваемого цикла следующие. Во-первых, произошла общественная консолидация, активисты приобрели новый опыт публичного общения, возникла новые контакты и связи. Во-вторых, сформировались новые структуры гражданского общества (Лига избирателей, Гражданин наблюдатель и др.). В-третьих, названные объединения граждан суть удачная форма общественного контроля над деятельностью властных структур. В-четвертых, в ходе протестных акций и между ними были опробованы демократические механизмы взаимодействия различных политических сил (круглые столы, согласование интересов через переговоры лидеров и т.д.). В-четвертых, если в начале протестного цикла доверие к оппозиционным политикам было низким, то в ходе митингов и подготовки к ним кредит доверия к этим политикам значительно возрос. Он возрос особенно в ходе функционирования лагеря протестующих на Чистопрудном бульваре, известном как "Occupy Abai”, где велась самая разная организационная, просветительская и пропагандистская работа. В-пятых, невидимые ранее политические практики стали заметнее (речь идет, прежде всего, о новых связях и формах взаимодействия). В-шестых, произошла политизация ранее неполитических инициатив, например, экологических (борьба за сохранение Химкинского леса, начавшись как гражданская инициатива, закончилась выдвижением Е.Чириковой, лидера этой инициативы, в мэры г. Химки). Наконец, у протестующих появилось ощущение своей правоты, легитимности своих действий, что можно трактовать как рост их мобилизационного потенциала и социального капитала.

Однако, как отметили эксперты, произошла консолидация сил и на противоположном полюсе . Сблизились позиции государственных структур и православной церкви, усилилось вмешательство последней в светскую жизнь. По мнению экспертов, власть в целом отказалась от цели форсированной модернизации и вновь назвала среди своих приоритетов повышение обороноспособности государства, сохранение стабильности и социальные гарантии бюджетникам, которые в нынешней экономической ситуации представляются невыполнимыми.

Кто они, протестанты?

Сегодня большинство исследователей полагают, что конституирующей базой протестного движения был «новый средний класс». В течение 2000-х гг. велись интенсивные эмпирические исследования социальной стратификации России, включая развитие среднего класса. Основываясь на этих работах, я определяю «новый средний класс» как часть российского среднего класса, который занят в сфере информационного производства и, соответственно, активно включен в различные социальные сети и сообщества. Я отношу к этой категории особенно тех, кто вовлечен в инновативные практики, то есть способен самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность, даже если они выходят за рамки должностных инструкций.

«Новый средний класс» – это в большинстве своем молодые люди (в возрасте 20-25 лет), живущие в Москве и еще в нескольких крупнейших городах России. Как правило, эти люди выросли в семьях образованных родителей. Члены этого класса заняты в науке, образовании, занимаются малым бизнесом, работают в различных некоммерческих организациях (НКО). Последнее обстоятельство почему-то обычно не учитывается большинством исследователей социальной стратификации. Однако такой род занятости – факт в данном контексте принципиальный потому, что в случае социального или политического конфликта эти НКО часто трансформируются в ядра социальных движений.

Однако среди участников упомянутых митингов было также множество либерально ориентированных профессионалов . Это показательный факт потому, что в ходе кризиса 2008-09 гг. примерно половина «нового среднего класса» были безработными или вынуждены были перейти в класс «синих воротничков». Эти люди политически были активны потому, что рисковали повторить этот печальный опыт ’downshifting’a в ходе новой волны экономического кризиса. Они политически активны также потому, что их удовлетворенность своим трудом и жизненный уровень являются самыми низкими среди всех категорий модернизирующихся стран мира. Наконец, большинство из участников митингов рассматриваемого периода уже давно в той или иной мере были политически активны (бывшие и настоящие члены Государственной Думы, лидеры крупнейших политических объединений и социальных движений, журналисты и писатели, гражданские эксперты, представители малого и среднего бизнеса, адвокаты).

Здесь есть одна серьезная теоретическая проблема: различие между протестным движением и оппозицией существующему политическому режиму . Протестующие далеко не всегда требуют изменения режима, напротив, они требуют от власть предержащих строгого следования ими же установленного социального порядка. И если это происходит, то протесты заканчиваются. Так было с протестами против монетизации льгот, против мошенников-строителей. Подавляющее большинство конфликтов между жителями и работниками и управляющими компаниями и работодателями соответственно заканчиваются в пользу обделенных граждан. Поэтому не случайно общественное мнение склоняется в пользу затухания оппозиционных движений.

Но в любом обществе таких, действительно политически активных людей максимум 10 процентов. Поэтому вся проблема не в них, а в гораздо более широком слое их поддерживающих или, по крайней мере, симпатизирующих им лиц. Особенно в среде «служилых людей» российской глубинки, которые, как правило, не мобильны и всецело зависят от воли своего работодателя. Сконструированная в советские времена структура расселения «один завод и принадлежащий ему город или рабочий поселок» препятствует динамизму развития современного общества, в котором человек, как правило, меняет место работы и жительства 8-10 раз, а в России не более 2-х раз.

Необходимо отличать этот «новый средний класс» от другой части среднего класса, который сформировался в России в 1990-е гг. на почве рыночных отношений и сверхдоходов от торговли природными ресурсами. Это фактически – «сервис-класс» , подчиненный правящей элите и ее обслуживающий. Одних частных охранников, по разным подсчетам, в стране от одного до полутора миллионов человек.

По завершении протестного цикла, как это обычно и бывает, движение трансформировалось в его ядро, в данном случае Координационный Совет, с сетевым социальным ресурсом гораздо большим, чем тот, который имели организаторы массовых митингов. А главное, этот ресурс был не «сходкой» и не «смотринами», а свободным волеизъявлением людей по всей стране. Поэтому этот ресурс и был назван формой «облачной демократии».

Среда поддержки

Вернемся к проблеме тех, кто поддерживает протестантов или, по крайней мере, симпатизирует им в российской глубинке. Если политически активных людей по стране в среднем 10%, то в глубинке их на порядок меньше. Во-первых, все молодое, работоспособное население оттуда уехало, или ездит на работу в ближайший большой город. Во-вторых, там много стариков, больных и малообразованных, которые еще с советских времен привыкли голосовать «как надо», и вообще для них день выборов – это праздник, когда жизнь оживляется, появляется новые люди, а, может быть, удастся получить продуктовый набор или подарок. В-третьих, единственная связь живущих там людей с миром это телевизор, транслирующий первый и второй каналы. Местные пресса и радио, как правило, зависимы от местной администрации или руководства предприятия. Оппозиционные идеи и лозунги туда попросту не проникают. Поэтому вся проблема в том, что, с одной стороны, этим людям живется худо, им нужна медицинская и иная помощь – и это огромная в масштабах станы проблема. А с другой, столичные интеллектуалы, куда более обеспеченные и свободные, озабочены своим правом на честные выборы, а до материальных и социальных проблем российской глубинки им нет дела. Они просто не знают ее. А если и знают, то оказать ей реальную помощь и тем самым привлечь на свою сторону они не в силах.

Так что если в США и Европейском Союзе протестное движение шло под лозунгом «Нас 99 процентов!» (‘Occupy Wall Street!’ было скорее «кричалкой»), то есть нас, протестующих, подавляющее большинство, то в России ситуация совершенно иная. Хотя вся Россия уже давно покрыта оспинами протеста (по разным подсчетам, в 2011-12 гг. митинги и акции протеста состоялись более чем в 200 городах страны), в подавляющем большинстве случаев они носили локальный и гражданский, а не политический характер.

Роль СМИ и социальных сетей

Сегодня 2/3 населения РФ – пользователи интернета. Народ разделился на TV -народ и интернет-народ . Или, иначе, избиратели – это те, кто смотрит ТВ. Они живут в разных по масштабу, охвату и контенту информационных средах. Такое разделение электората отражает более глубокое размежевание российского общества на столичную и глубинную Россию, основой которого является концентрация финансового капитала в столицах и формирование общественного богатства за счет добычи и продажи природных ресурсов. Целые отрасли высоко технологичного производства ушли в небытие или безнадежно устарели. Ошибочно считать, что «Россия – урбанизированная страна», потому что большинство ее населения «живет в крупных городах», а малые города «в большинстве воем вымрут в ближайшее время». Глубинная Россия – глубоко провинциальная страна, несмотря на то, что там есть промышленные центры. Именно поэтому федеральная власть опирается на глубинную Россию, ее население – это не только ее электорат, но и ресурс для создания массовых контр-движений, одним из которых сегодня является Народный Фронт, созданный политическими лидерами страны.

Выводы

Прошедший протестный цикл обычно именуют гражданским, с чем можно несогласиться. За 20 лет наше общество стало другим, потребительским даже в самых его беднейших слоях. Нельзя считать его гражданским также потому, что у этой серии массовых митингов не было объединяющей идеи. «Честные выборы» по нечестным правилам – это не гражданская идея. Особенно опасную роль в этом сыграли наши «левые». Они сначала не обращали никакого внимания на системный кризис в обществе, а теперь зовут простых людей на баррикады. Они призывают к объединению правых и левых, радикалов и консерваторов, в надежде, что руководить процессом опять будут они.

Протестный цикл был привязан к электоральному периоду, что не позволило перевести гражданский протест в политический . Три причины этого представляются главными: (1) лозунги, не имеющие массовой политической поддержки; (2) отсутствие у лидеров оппозиции «чувства момента»; (3) отсутствие лидирующего ядра, способного, не теряя темпа, быстро перестраиваться; (4) их неспособность к оценке сил и ресурсов противостоящей стороны.

Кратко говоря, данный протестный цикл состоял из двух фаз: «вызова», локализованного в Москве и еще нескольких крупнейших городах, и мощного политического «ответа» властных структур, который в конечном итоге отбросил гражданское общество далеко назад по стреле исторического времени. Далее, у протестного движения не было единой идеологии, цели и стратегии, каждая его часть преследовала свои политические цели. Исторический опыт «российского политического маятника», когда политическая система, качнувшись влево, потом далеко уходила вправо, не был учтен протестующими. Политический опыт российских интеллектуалов, оказавшихся во главе движения, оказался явно недостаточным; они не учли главное: мощь и расстановку противостоящих им политических сил.

Не надо быть изощренным политиком, чтобы понять: за лозунгом «честных выборов» стояло требование глубокой реформы политической машины российской государственности , чего, естественно, власть предержащие допустить не могли. Власть расценила названную серию митингов как посягательство на сложившийся общественный договор, являвшийся основой политической стабильности общества и государства. Организаторы акций протеста не поняли также того, что для многих участников первых массовых митингов они были лишь «тусовкой», возможностью заявить себя на публичной арене, посмотреть, «кто есть кто» в этом массовом действии, но никак не целенаправленным политическим актом. Только после поражения протестного движения рассматриваемого периода, его лидеры попытались легитимировать себя посредством демократически избранного «координационного совета», а главное, – сесть за стол переговоров. Приходится признать, что, по существу, протестное движение избрало старую тактику «митинговщины», уже обществом отработанную (и критически оцененную наукой) еще 20 лет назад. Мобилизация посредством социальных сетей не была мобилизацией единомышленников, она играла лишь инструментальную роль. Но и по существу, век мобилизационого потенциала массовых митингов протеста всегда очень короток.

Политикой должны заниматься профессионалы. На митингах же господствовали граждане, неважно бизнесмены, юристы или писатели. Это –уважаемые публичные фигуры, но не политики. Гражданские лидеры акций протеста проявили полное пренебрежение к реальным интересам массы рядовых граждан. Эти лидеры не были также осведомлены о распространенном сегодня феномене «карнавализации» массовых акций, порожденном дефицитом общения и страстью к демонстрации своей «особости», исключительности. А здесь нужна была каждодневная черновая работа. Показательно, что среди лидеров митингующих не было сколько-нибудь значительной группы ученых. Как не вспомнить здесь состав ЦК кадетской партии в феврале 1917 г.

Прошедший в 2011-12 гг. цикл массовых митингов протеста – это в лучшем случае лишь начало долгого пути адаптации существующей политико-экономической системы России к быстро изменяющемуся глобальному контексту. Причем совсем не обязательно именно к его глобализации, а скорее – к его регионализации и появлению новых центров силы и угроз целостности России. Быстрых и радикальных изменений не получится, потому что ресурсов для «опережающих» трансформаций нет: нет элиты, ориентированной на модернизацию, нет того массового социального слоя, который мог бы ее практически реализовать.

Сегодня, когда каналы обратной связи между обществом и государством практически заблокированы, массовый митинг протеста – это единственный ненасильственный способ политического давления и, тем самым, оказания влияния гражданского общества на власть. Одновременно массовый митинг протеста – это вызов и предупреждение этой власти, что ресурс ее легитимности ограничен. Массовый митинг протеста – это инструмент, используемый гражданским обществом для расширения структуры своих политических возможностей. Подобные митинги – средство накопления политического капитала граждан и важнейший инструмент восстановления межличностных связей между самыми различными слоями и группами общества, разрушенных всеобщей маркетизацией общественной жизни. Иными словами, массовый митинг – средство реабилитации человека-гражданина, возвращения ему чувства собственного достоинства и моральной ответственности за происходящее в стране. Наконец, митинги – это вызов тем моим коллегам, которые превратили политологический анализ в рынок мнений и рейтингов, забыв, что кроме массовых опросов есть еще теоретическая аналитика и критический анализ.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив