Вызовы, порождённые глобализацией и новейшими информационно-телекоммуникационными, био-, нано- и иными высокими технологиями, способствовали резкому обострению проблемы национально-культурной идентичности, которая сегодня превратилась в одну из важнейших проблем, тревожащих как мыслящее человечество в целом, так и научное сообщество в особенности.

О значимости этой темы можно судить,если учесть, что, говоря словами Э. Баумана, интерес к ней «может сказать больше о нынешнем состоянии человеческого общества, чем известные концептуальные и аналитические результаты его осмысления», ибо вне этноса нет ни одного человека на земле.

В этом контексте можно говорить о кризисе национальной идентичности. Проблема идентичности остро встает как перед отдельно взятыми индивидами, так и разного рода сообществами, этносами, народами, государствами. Обосновывая тезис о глобальном характере кризиса идентичности, ныне покойный С. Хантингтон писал: «Японцы никак не могут решить, относятся ли они к Азии (вследствие географического положения островов, истории и культуры) или к западной циви­лизации, с которой их связывают экономическое про­цветание, демократия и современный технический уровень. Иранцев нередко описывают как «народ в поисках идентичности», теми же поисками увлечена Южная Африка, а Китай ведет «борьбу за националь­ную идентичность» с Тайванем, поглощенным «зада­чей разложения и переформирования национальной идентичности». По его мнению, этот кризис ощущается в Сирии, Бразилии, Ал­жире, Мексике, Германии, Великобритании, США, России и других странах. «Иными словами, - утверждал Хантингтон, - кризис национальной идентичности наблюдается повсеместно, то есть носит глобальный характер».

В России значимость проблемы идентичности сегодня чрезвычайно велика и, возможно, превосходит значимость сугубо экономических проблем. Для неё это результат распада великой державы, потери ориентиров в современном мире, характеризующемся неустойчивостью, неопределенностью, появлением новых вызовов. «Кризис российской идентичности», «фрагментация идентичности», «Россия в поисках идентичности» — эти и подобные им выражения стали общим местом в современной научной, тем более публицистической литературе.

Кризис идентичности в разных странах приобретает разные формы. Но общим для него является такие явления как потеря памяти об историческом прошлом, в крайней форме выражающейся в своего рода манкуртизме, отрицании национальных символов, утрате веры в национальный идеал или миссию национального государства, разрыв между реальным и должным, жажда разрушения традиций, что особенно характерна для так называемого «креативного класса», обесценение ценностей и все более разрастающаяся детабуизация, т.е. отказ от веками выработанных норм морали и правил поведения, прерывность в истории, разного рода расколы в обществе, делегитимация существующей государственной власти и др. Как писал В. Хёсле, сущность кризиса идентичности «состоит в отвержении самости со стороны «я». Это отвержение может не быть совершенно открытым; «я», испытывающее презрение к своей самости, может попытаться обмануть себя с помощью лихорадочной деятельности, которая, подобно бессмысленному путешествию, имеет только одну цель - отвратить внимание «я» от своей самости».

Очевидно, что кризис идентичности является результатом разочарования в господствующих идеалах и ценностях, падения доверия к ним и к существующей власти, несоответствия статуса человека, коллектива, сообщества изменившимся условиям. Причем, глубина и серьезность кризиса и его последствий зависят от того, какие именно составляющие идентичности нарушены. К примеру, они могут быть вызваны не обязательно нелюбовью к родине. Порой они являются следствием разочарования в тех или иных институтах государственно-политической системы, состоянием общества или существующей формы власти, их делегитимации и т.д.

Кризисы коллективной идентичности, способствуя быстрому и радикальному перераспределению власти и ресурсов, создают условия для великих исторических кризисов. В этой связи необходимо не забывать, что любое государство, каким бы прочным оно ни казалось с первого взгляда, рано или поздно обречено на нестабильность и распад, если все или, во всяком случае, большинство его граждан перестают принимать базовые ценности общества, легитимность существующей власти и не выказывают готовность подчиняться её законам. Лорд Брайс как-то говорил, что даже Римская империя ос­новывалась не столько на силе, сколько на согласии и доброй во­ле ее подданных. По справедливому замечанию И.А. Ильина,

сущность государства состоит в том, что все его граждане имеют и признают - помимо своих различных и частных интересов и целей - еще единый интерес и единую цель, а именно, общий интерес и общую цель.

 

Тем не менее, кризис идентичности не следует оценивать однозначно отрицательно. Он может стать отправной точкой для переоценки старой и формирования на её основе новой идентичности. Как правило, те или иные национальные идеи появляются в поворотные эпохи, эпохи кризисов и служат средством консолидации соответствующего народа. В то же время результатом кризиса идентичности может стать возврат к архаичным, утратившим свою способность оперативно и успешно реагировать на возможные угрозы. Нестабильность, дезориентация, неопределённость, порождаемые кризисом идентичности, могут стать благоприятной почвой для победы авторитарных и тоталитарных идеологий и политических режимов.

На первый взгляд, парадокс состоит в том, что эрозии идентичности способствуют две, казалось бы, противоположные тенденции, характерные для современного мира. Речь идёт о глобализации, интернационализации, универсализации, с одной стороны, и фрагментации, дезинтеграции, локализации, дифференциации и т.д., с другой.

Наиболее очевидная и видимая на поверхности причина кризиса идентичности – это, несомненно, комплекс факторов, в числе которых ключевое значение имеют глобализация важнейших сфер общественной жизни, грандиозный скачок в разви­тии транспорта и сферы информационно-телекоммуникационных техноло­гий, нарастающие потоки миграции населения во всех регионах земного шара и др. Особенность современного этапа мирового развития состоит в том, что процесс изменений и сдвигов наряду со сферой экономи­ки глубоко затронул политическую, социокультурную и духовную сферы, идеи и образы мысли, сферы экологии, эпидемиологии, связанной с распространением вирусных заболеваний, и т.д. Весь мир в целом и отдельные регионы в частности стали в беспреце­дентной степени изменчивыми и динамичными. Соответственно на международной арене народы и государства сталкиваются с бо­лее неустойчивыми, неопределенными и непредсказуемыми про­блемами, чем в любой из прежних исторических эпох. Созда­лось новое положение, характеризующееся несоответствием тра­диционных идейно-политических установок и ориентаций реаль­ным проблемам современности. Наблюдается все бо­лее четко проявляющаяся тенденция к интенсификации трансгра­ничных экономических, политических, социальных, культурных и иных связей. Таким образом, государствен­но-территориальные границы становятся все более прозрачными, или, как говорят, транспарентными. В некоторых сферах, таких как между­народный капитал, потоки информации, государства либо вообще теряют контроль, либо вынуждены расходовать огромные ресурсы для сохранения своего контроля.

Неуклонно растёт число людей, теряющих этнические или национальные корни, считающих себя космополитами, либералами в самом широком смысле этих понятий, гражданами мира, что подвергает эрозии многие ценности, принципы, институты, понятия, такие как родина, национальный суверенитет, неприкосновенность государственных границ, невмешательство во внутренние дела государства, гражданство, патриотизм и др., служащие скрепами тех форм самоорганизации человеческих сообществ, которые действуют уже несколько веков.

В силу новых, доселе невиданных возможностей и открытости неизменными спутниками глобализации, как бы ее оборотной стороной стали фрагментация и дифференциация, возрождение этнизма, национализма, различных форм фундаментализма, приверженностей традиционным, религиозным ценностям и т.д. Если глобализация способствует размыванию национально-государственных границ, и, соответственно, национально-государственной идентичности, составляющие её оборотной стороны, наоборот, стимулирует возрождение, во всяком случае, в сознании людей воображаемых границ разного рода субнациональных этнических, конфессиональных, культурных, языковых и иных общностей, подпитывая соответствующие идентичности. Другими словами, глобализация усиливает процессы фрагментации, многообразие возможностей, самоопределение в отсутствие авторитетов и стандартизированное квазирыночное поведение и т.д. Накладываясь друг на друга, они создают условия для дробления единой национальной идентичности на несколько или множество идентичностей: наднациональную, транснациональную, субнациональную, этническую, конфессиональную и др.

В условиях глобализации одновременно с универсализацией культуры наблюдается тенденция к возрастанию культурных различий в обществе. Об этом свидетельствует, например, феномен мультикультурализма , ставший одним из факторов фрагментации и/или гибридизации национальной идентичности и который сопряжён своего рода стратификацией этно-национальной, расовой, языковой, общинной и иных приверженностей, и их наложением друг на друга при взаимном пересечении международного, транснационального, регионального и глобального начал.

Значительную лепту в эти процессы вносят все более возрастающие потоки миграции людей из Азии, Африки и Латинской Америки в индустриально развитые страны. Потоки людей, информации, идей, технологий, культурных образцов и т.д. в обоих направлениях - с Запада на Восток и с Востока на Запад, с Севера на Юг и с Юга на Север (понимаемые в самом широком смысле слова) - ведут к подрыву территориального императива, в течение тысячелетий лежащего в основе самого феномена государственности. Для многих народов западного мира весьма трудным становится ответить на сакраментальный вопрос «кто мы?»

* * *

Наглядное представление об этом феномене можно получить на примере США и России. В США некоторые признаки кризиса национальной идентичности начали обнаруживаться уже в 60-х-70-х годах прошлого века. Как известно, считается, что в США, начиная, во всяком случае, с периода Войны за независимость, каждая очередная волна иммигрантов с разных концов земного шара переплавлялись в так называемом «плавильном котле» в единую американскую нацию. При всех возможных оговорках, касающихся ассимиляции негров, а также иммигрантов из стран Азии и Латинской Америки, специалисты едины во мнении относительно существования единой американской нации и единой американской национальной идентичности.

Однако, начиная с середины 60-х годов прошлого века, стала наблюдаться тенденция к подъему этнического самосознания, углублению линии разделения различных этнических групп и даже усилению межэтнических конф­ликтов. Как писал советский этнограф Н. Я. Дараган, «усиливается сознание принадлежности к разным этниче­ским группам, из которых состоит американская нация: даже лица скандинавского и венгерского происхождения, сравнительно сильно ассимилированные в США, начинают вспоминать о своих этнических корнях, что выражается, в частности, в написании своих имен и фамилий по традиционной орфографии, позволяющей определить эт­ническое происхождение (в первой половине века они стремились к максимальной англизации в ономастике)». Как будто неожиданно возник феномен так называемых «дефисных американцев»: итало-американцев, ирландо-американцев, германо-американцев и т.д., не говоря об афро-американцах и все более растущих потоках так называемых чиканос из Мексики и других стран Латинской Америки. Эта тенденция приобрела широкий размах с развертыванием процессов глобализации и информационно-телекоммуникационной революции, оборотной стороной которых, как уже указывалось, являются фрагментация, возрождение локализма, этнизма, религиозных верований и т.д.

С ростом им­ми­г­ра­ции из ази­ат­ских и ла­ти­но­а­ме­ри­кан­ских стран беспрецедентно из­ме­ня­ет­ся национальный состав населения. Если к началу 70-х годов ХХ века в США насчитывалось примерно 9 млн. родившихся за их пределами, или некоренныхамериканцев, то к началу нового века их число перевалило за 30 млн. Каждый год в США прибывает почти милли­он официальных иммигрантов - плюс почти полмилли­она нелегальных. Причем, подавляющее большинство всех иммигрантов – это выходцы из стран Азии, Аф­рики и Латинской Америки. В настоящее время в этой стране насчитываются примерно 45,5 млн. латиноамериканцев, что составляет 15% от общей численности населения. Вторым по численности меньшинством являются чернокожие, которых в стране 40,7 млн. (13,5%), далее следуют выходцы из Азии - 15,2 млн. (5%).

С учетом названных процессов ряд американских специалистов, применительно к Америке все реже используют традиционное понятие «плавильного котла» или «тигля», предпочитая ему выражение «крупно нарезанный салат». Такая замена подразумевает, что американцы представляют собой конгломерат представителей множества народов из разных регионов земного шара, которые отнюдь не спешат полностью интегрироваться в единую нацию. Оценивая эти тенденции, Л. Мил­лер констатировала: «на ис­хо­де сто­ле­тия Аме­ри­ка ста­ла ме­нее за­пад­ной, ме­нее бе­лой и ме­нее ан­г­ло­сак­сон­ской». Об обоснованности этого тезиса свидетельствует тот факт, что, согласно новейшей статистике Федерального бюро переписи населения, уже в 2012 году в США люди с белым цветом кожи со временем перестанут составлять большинство. В семьях, принадлежащих к этническим меньшинствам, рождается больше детей, в результате чего расовая структура американского населения меняется: дети с белым цветом кожи «остаются в меньшинстве». Комментируя эти тенденции, профессор социологии Гарвардского университета Р. Хэррисон пришел к выводу: «Наступление новой этнической эпохи в нашей стране воистину является историческим явлением. Отныне расовая трансформация страны неизбежна».

Все это означает, что в один прекрасный день белое большинство населения европейского происхождения в США действительно может оказаться в меньшинстве. Естественно, эти процессы и тенденции не могут не отразиться на американской национальной идентичности. При их оценке некоторые авторы идут настолько далеко, что говорят о подспудной, но все более явно проявляющейся тенденции к демографической «ориентализации» (понимаемой в самом широком смысле) западного мира, или же об «экзистенциальном кризисе», поджидающем Запад. Некоторые авторы, такие, например, как американский публицист и политический деятель П. Бьюкенен даже предрекает Западу неминуемую смерть.

Разумеется, буквалистски принимать такого рода алармистские оценки и прогнозы, но нельзя отрицать тот факт, что имеет место тенденция к неуклонному изменению расового, этно-национального и конфессионального облика Запада, трансформации его социо-культурных, политико-культурных, ценностных систем. В этом контексте, возможно, есть некое рациональное зерно в позиции Й. Ратцин­гера, по мнению которого современное западное общество правильнее было бы назвать «пост-европейским».

В этой связи обращает на себя внимание утверждение в ряде стран – в Канаде и Австралии, начиная с 70-х годов, в США с 80-х-90-х годов прошлого века – феномена мультикультурализма. Суть его состоит в институционализации культурных различий, признании плюрализма и равнозначимости культур разных этнических, расовых и языковых групп в рамках единого национального сообщества. Разработка и введение политики мультикультурализма по сути дела следует рассматривать как признание неэффективности политики ассимиляции, направленной на гомогенизацию в культурном, языковом, конфессиональном отношении многосоставного населения соответствующих стран.

Для правильного понимания этого феномена интерес представляют рассуждения С. Хантингтона, изложенные им в книге с симптоматичным названием «Кто мы?». По его мнению, на протяжении американской истории жители США определяли свою идентичность в терминах «раса», «этнос», «идеология» и «культура». Поскольку в наши дни американцы рассматривают свою страну как полиэтническое и многосоставное общество, первые два понятия потеряли значимость.

Также принято считать, что Америку отличает от остальных стран некая особая вера, «американское кредо», сформировавшееся на основе англо-протестантской культуры отцов-основателей. Её ключевыми элементами являлись английский язык, десять библейских заповедей, английские представления о верховенстве права, ответственности правителей и правах человека, а также протестантские ценности - индивидуализм, трудовая этика, убежденность в том, что люди могут и должны создать рай на земле - или «град на холме». Однако в 60-х годах прошлого века американской национальной идентичности «стали угрожать идентичности субнациональные, двунациональные и транснациональные». По мнению Хантингтона, эта угроза коренится в таких факторах как новая волна иммигрантов из Азии и Латинской Америки, растущая популярность доктрин мультикультурализма и диверсификации, распространение испанского в качестве второго языка на территории США и испанизация части американского социума, утверждение групповых идентичностей, основанных на понятиях расы, этноса и пола, растущее влияние диаспор, крепнущая приверженность элит космополитизму и транснациональным идентичностям.

* * *

Что касается России, то с крахом коммунистического эксперимента, она оказалась как бы в идеологическом вакууме. Стремительное падение доверия к коммунистической системе привело к разрушению идеала, лежащего в основе государственности, что, в свою очередь, подтолкнуло многих граждан России независимо от социального статуса, национальной или конфессиональной принадлежности к поискам новых мировоззренческих ориентиров. Распад СССР явился одновременно распадом советской идентичности на множество локальных, региональных, этнических, конфессиональных идентичностей. В результате новая Россия оказалась перед необходимостью переоценки ценностей, определения своей национальной идентичности, своего, так сказать, национально-государственного проекта. заново сформулировать свои стратегические цели и приоритеты, адекватные новым реальностям. Сама действительность императивно требует ответы на вопросы: «кто мы?» и «куда мы идем?».

Необходимо осознать, что экономические трудности и пертурбации, коррупция, наркомания, даже терроризм и т.д., поразившие Россию, - это лишь вершина айсберга, внешние проявления, симптомы более глубокого системного или парадигмального кризиса духовной сферы, системы ценностей. Из него вытекает целый ряд других кризисов, прежде всего национальной идентичности, легитимности власти и самой государственности, вакуум в идейной или идейно-политической сфере. Другими словами, исходная причина многих проблем России в сцио-культурном, духовном кризисе, в потере духовных, идеологических и политических ориентиров. Эти процессы имеют своим следствием атомизацию, эфемерность ценностей, норм и принципов, опреде­ляющих морально-нравственные устои общества. В результате понятия родина, вера, семья, нация, теряют свой традиционный смысл. Обесцениваются чувство при­верженности национальным традициям, символам, мифам.

В этом контексте особую значимость приобретает осознание того факта, что никакие внешние варвары или силы, будто вынашивающие заговоры против России, «троянские кони» в лице западников-либералов, «внутренние враги» вроде «лиц кавказской национальности» и т.д. не в силах расшатать и разрушить устои государства и нации, если не поражены недугом сам дух народа, его идеал, миссия, легитимность.

В основе любой цивилизации, любой великой мировой державы лежит определённый более или менее чётко сформулированный идеал, включающий основополагающую миссию, предназначение, целевую установку и призванный обеспечить её место и статус в мировом сообществе. Именно такой идеал даёт основу для формирования национальной идентичности, воли к самосохранению и поискам адекватных ответов на внешние и внутренние вызовы и угрозам.

Подрыв, эрозия такого идеала ведёт, в конечном счёте, к исчезновению с исторической арены любой великой нации, или великой державы. Не секрет, что множество могущественных держав и даже цивилизаций исчезали с политической карты мира в силу того, что им не удавалось справиться с проблемами ослабления или эрозии своей идентичности и легитимности власти. Великую и мощную Римскую империю в первую очередь, погубили не варвары, она стала их добычей, когда идеал, на котором основывались ее воля, миссия, система ценностей, начал подвергаться эрозии в результате постепенной духовной и морально-нравственной деградации общества в целом и господствующего класса в особенности. Обоснованность этого тезиса воочию подтверждается стремительным крахом как бы в одночасье (иначе не скажешь) казавшейся могущественной и созданной на века мировой державы в лице СССР.

Другими словами, реальность современного мира и не в последнюю очередь России состоит в том, что духовный кризис, кризис миропонимания стал не меньшим, если не большим вызовом жизнеспособности и перспективам народов и мирового сообщества, нежели отставание в гонке за научно-технологический прогресс. Однако беспрецедентные успехи в научно-технологической сфере резко контрастирует с фактическим дефицитом каких-либо прорывных разработок и идей в области общественных и гуманитарных наук. Речь идет о явном дефиците соответствующего современным реальностям научного осмысления основных направлений общественно-исторического развития человечества. Можно утверждать, что изменяются сами философия и идеология, на которых традиционно основывались, как экономика, так и общество в целом, а также власть и государственно-политические институты.

Это предполагает необходимость формировать и предложить смыслы, образы, имиджи, идеалы, так необходимые человечеству и каждому отдельно взятому народу. Для общества, народа, государства, претендующего на жизнеспособность и историческую перспективу, необходима система координат, предполагающая собственную более или менее внятную точку отсчета. Как говорил Сенека, для корабля, порт назначения которого неизвестен, нет попутного ветра. Именно дееспособная, понятная всему обществу, всем составляющим ее народам национальная идея может обеспечить необходимый попутный ветер для экономического, технологического, социального, духовного прогресса России. Здесь уместно напомнить слова О. Бисмарка, который говорил, что битву при Садовой выиграл прусский школьный учитель истории.

Однако создается впечатление, что в создавшихся в современном мире условиях «технологический императив» приобрел едва ли не прочность аксиомы. А экономический рост, как верно подметил Д. Белл, стал «своего рода новой общемировой метафизической религией». Как представляется такая парадигма, такая религия по самому определению вне контекста такой идеи или идеала не может стать тем становым хребтом, который способен объединить народы России в единую нацию. Она показывает человечеству лишь весьма не ясные контуры направления, в котором оно движется. А какими, конкретно будут формы, характер и конкретное содержание этого пути, образно говоря, его зигзаги, подъемы и спуски зависят от самого человечества. «Чтобы попасть в рай, нужно тщательно изучить дрогу, ведущую в ад», предупреждал мудрый Н. Макиавелли. Технологии по своей природе нейтральны, они располагаются по ту сторону добра и зла. Устремленность человека на прогресс сама по себе нейтральна: она может быть причиной как творческих, так и разрушительных деяний. В конце концов, Огонь Прометея может быть использован для обогрева и приготовления пищи, но также Геростратом и Великим Инквизитором.

Научно-технологический прогресс, оторванный от духовной сферы, культуры, морали, идеалов, может рано или поздно привести к нравственной деградации общества. Лишенные духовного, гуманитарного начала высокие технологии могут превратиться в нечто вроде Франкенштейна, который, как правило, пожирает своих создателей. Чтобы не попасть в ад, не создавать чудовищ разума, требуются некие аналоги нано-, био- и иных технологий, призванные составить основу того, что я назвал бы гуманитарной парадигмой, предназначение которой должны стать выявление, определение и разработка социо-культурных, социально-философских, политико-культурных, идеологических приоритетов как человечества в целом, так и России в особенности.

Необходимо осознать, что экономические трудности и пертурбации, коррупция, наркомания, даже терроризм и т.д., поразившие Россию, - это лишь вершина айсберга, внешние проявления, симптомы более глубокого системного или парадигмального кризиса духовной сферы, системы ценностей. Из него вытекает целый ряд других кризисов, прежде всего национальной идентичности, легитимности власти и самой государственности, вакуум в идейной или идейно-политической сфере. Другими словами, исходная причина многих проблем России в сцио-культурном, духовном кризисе, в потере духовных, идеологических и политических ориентиров. Весьма распространено ощущение неблагополучия, слома траектории социального, социо-культурного, духовного развития России, что сопровождается повсеместным смятением умов, неясностью перспектив обеспечения личного благосостояния и безопасности. Произошел в некотором роде широкомасштабный культурно-психологический срыв.

* * *

В этих условиях в качестве одной из альтернатив предлагается религиозный ответ на новые требования и вызовы времени. Нельзя не признать, что великие религиозные системы играли и продолжают играть важную и зачастую незаменимую роль в духовном оздоровлении общества, мобилизации и сплочении народов, наций, этносов в переломные периоды их истории, составляя одну из ключевых элементов парадигмальной инфраструктуры их образа жизни и мировоззрения. С этой точки зрения возрождение интереса граждан России к религиозной вере практически всех конфессий и в этом контексте стремительный рост числа церквей, мечетей, синагог и др., а также численности их прихожан нельзя не рассматривать как позитивное явление.

Однако нельзя не отметить тот факт, что в современном мире многие великие религиозные учения, равно как секулярные идейно-политические конструкции, в значительной степени устарели или потерпели банкротство и не способны выполнять роль мобилизующих идеалов. К тому же многие традиционные методы анализа и теоретические подходы к мировым реальностям в значительной степени потеряли свои познавательные потенции. Взамен них не разработаны и не предложены какие-либо масштабные альтернативные идеи общественно-политического развития. Не всегда продуктивными оказываются традиционные средства, методы, теории, концепции разрешения кризисов, поскольку стало весьма трудным делом выявление того, где начинаются и где кончаются границы управляемости и предсказуемос­ти начала, протекания и разрешения различных его составляющих.

В этом смысле не являются исключением вероисповедные системы. Поэтому было бы глубочайшей ошибкой связывать духовное возрождение общества и народа исключительно или преимущественно с религией, верой. Новому времени необходимы новые идеалы, а не бездумное воспроизведение старых, тем более, старые идеалы не защитили общество от социальной катастрофы, а значит, были не так уж и хороши с точки зрения жизнеспособности и перспектив общества и государства.

Анализ реального положения вещей показывает, что возрождение и широкое распространение религиозных верований зачастую носят формальный, атрибутивный характер. Наблюдавшаяся на первых этапах эйфория относительно повального возвращения людей в лоно церкви, мечетей, синагог постепенно меняется на трезвую оценку секулярных реальностей современного мира. Поэтому необходимо весьма осторожно оценить степень религиозного пробуждения людей, поскольку зачастую речь идет о религиозности в житейском смысле, на уровне здравого смысла. Если согласиться с данным тезисом, то представляется весьма опасным пытаться найти формы перестройки России, обрядив ее в одежды Православия, Ислама или какой-либо иной вероисповедной системы.

Число все новых церквей, мечетей, синагог постоянно растет, но было бы преждевременно и неправомерно утверждать, что пропорционально с этим растет уровень здоровья общества. Как это парадоксально не звучит, создается впечатление, что состояние, в котором находятся сами конфессии, будь, то православие, ислам и др., стало отражением состояния самого общества, и с этой точки зрения они следуют за обществом, а не занимаются поисками путей выхода из духовного кризиса, или иначе говоря, им пока что не удается выступать в качестве убедительных и эффективных поводырей народа.

Иначе и не может быть, поскольку по мере роста числа храмов сокращается число их служителей, живущих для и ради веры, при неуклонно растущем числе предпочитающих жить за счет веры. По сути дела сама вера (по американскому образцу) превращается в нечто полезное для ведения дела (бизнеса) или карьерного роста, нечто вроде тренда, средства формирования и проталкивания имиджа. В результате создается ситуация, когда при множестве храмов, народ не может найти истинной дороги, ведущей к истинному храму и в храм. А такие дороги, как известно, пролегают через души и сердца людей.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив