Существующие сегодня модели, способы, методы и технологии психологического воздействия на конфликтные ситуации имеют достаточно четко выраженные культурно-цивилизационные и национально-государственные особенности. 

В целом, все их разнообразие можно объединить в рамках четырех культурно-цивилизационных моделей (или направлений):

  • англо-саксонской (представители – США, Великобритания и страны Британского содружества);
  • восточноазиатской (Китай, Вьетнам, Малайзия, Тайвань);
  • романо-германской (страны ЕС);
  • ближневосточной (исламский мир).

Представители англосаксонского направления, в соответствии с протестантским мировоззрением, рассматривают урегулирование конфликтов в основном как возможность переделать, трансформировать мир под себя, под собственную модель общества, и именно эту цель преследует большинство разрабатываемых США технологий информационно-психологического урегулирования конфликтов. Проблема борьбы с международным терроризмом почти превращается из политической в религиозную, когда президент США заявляет, что «каждая страна должна знать, что война с террором для Америки является не просто политикой, а настоящим обетом». Кстати, идеологема об обязательном, неизбежном и абсолютно безвозмездном экспорте демократии от США во все иные страны, еще не обладающие истинными демократическими ценностями, тоже построена в соответствии с протестантскими традициями и имеет четкий религиозный подтекст.

Правда, сразу отметим, что американская модель – не единственная альтернатива использования технологий психологического управления в локальных конфликтах. Английский подход имеет иной оттенок: в соответствии с опытом управления колониями, накопленным Британской империей, он предполагает более гибкие методы. В период своего расцвета Британская империя создала эффективную модель управления колониями и административный аппарат, деятельность которого в сочетании с колониальной политикой позволила накопить уникальный опыт гибкого «управления активами», разнородными по своему составу, качеству и лояльности к центральной власти. Эта схема управления в коммерции находит свое применение в виде разнообразных холдинговых схем, очень гибких по отношению к любым изменениям рыночной ситуации. Эта же схема была заимствована Соединенными Штатами при разработке психологических технологий управления конфликтами и кризисами, в которых конфликтные области рассматриваются в виде активов, готовых для внешнего управления. Однако на практике существовании разных течений даже в рамках одной и той же цивилизационной модели мало что меняет: в погоне за быстрым политическим результатом «мягкие» технологии урегулирования конфликтов уступают место принципу «жесткой силы».

Англо-саксонский культурно-цивилизационный подход к использованию современных технологий информационно-психологического воздействия на политические конфликты хорошо иллюстрирует война США в Ираке, которая, с некоторыми изменениями в политической и военной обстановке, фактически, продолжается до сих пор. Сейчас уже достаточно очевидно, что Ирак рассматривался американским командованием как идеальный полигон для испытания новых средств и способов ведения войны, и, в первую очередь, для отработки в режиме реальных боевых действий новых тактических концепций и технологий информационно-психологического воздействия. В политическом плане важность того, что происходило в Ираке, трудно недооценить: именно благодаря успешности избранной силами вторжения тактики ведения боевых действий страна не только была полностью взята под контроль, но и появилась возможность строить планы принудительного возвращения в русло американской политики таких давних оппонентов как Иран и КНДР. В научном плане многие ученые не перестают отмечать, что американо-иракский вооруженный конфликт развивался совершенно иначе, чем его предшественники, в военном аспекте действия американского командования представляются нелогичными, примитивными, не учитывающими местной специфики. Для внешних наблюдателей, следивших за конфликтом с помощью СМИ, медлительность коалиционных сил вблизи Басры дали повод говорить о том, что США и их союзники либо ввязались в конфликт, не имея четких планов подавления иракской обороны, либо столкнулись с неожиданно сильным сопротивлением, к которому не были готовы. При этом боевые потери армии США в Ираке мгновенно собирали у экранов телевизоров огромную аудиторию американских граждан и, затем, четко фокусировали их внимание на тех материалах, которые подавались сразу после сводок с фронтов.

Если рассматривать версию об относительно слабой первоначальной готовности армии США к ведению боевых действий в Ираке, то это, конечно, не так: если бы американские войска приступили бы к операции в Ираке без заранее продуманного плана, вряд ли бы им это удалось с такими минимальными потерями и в такие короткие сроки. С точки зрения бизнеса, иракская операция была исключительно успешной формой реализации коммерческого проекта: за короткий срок административный контроль над обширной территорией перешел в руки союзного командования, которое теперь свободно распоряжается уцелевшей экономикой покоренной страны и богатейшими нефтяными месторождениями. Это позволяет сделать вывод, что ни одно из действий американского командования не было случайным: в течение всей компании перед мировым сообществом, выступавшем в роли внешних наблюдателей, инсценировался хорошо срежиссированный спектакль, рассчитанный на то, чтобы держать в постоянном напряжении зрительскую аудиторию, управляя ее эмоциями в интересах реализации собственной государственной политики. Действительно, в течение нескольких месяцев миллионы зрителей по всему земному шару заворожено следили за многосерийными сводками боевых действий в Ираке, который по своей популярности вытеснил даже знаменитые «мыльные оперы». При этом многие военные и гражданские эксперты отмечали, что ударные группировки союзников как будто позируют перед телекамерами и в боевые действия вступают только тогда, когда уже заранее известен их пиар-эффект. Действия американских военных строго рациональны: те события, которые по своим пиар-характеристикам не попадают в формат телевизионного вещания, не привлекают внимание командования союзников и их военные силы там не задействуются.

Все эти факторы дают ожидаемый психологический эффект: сценарий военной компании строится так, чтобы обеспечить информационно-психологическое воздействие на американскую и международную общественность с целью обеспечения ее добровольного подчинения. Такой сценарий, по сути, есть новая разновидность технологий информационно-психологического воздействия на сознание, в котором с реальностью работают так, как это делают с сюжетом журналистского репортажа. При этом собственно боевые действия становятся одной из сцен, предусмотренных сценарием данной психологической операции, и теряют свою самостоятельную роль.

Таким образом, война в Ираке стала отправной точкой для появления войн нового поколения – информационно-психологических, в которых собственно боевые действия играют подчиненную сервисную роль, а план вооруженной кампании строится по правилам и в соответствии со сценарием пиар-воздействия на собственных граждан, на граждан политических союзников и оппонентов и на международное сообщество в целом. Таким образом, современный вооруженный конфликт развивается в формате политического репортажа и по законам этого жанра, с тем чтобы генерируемые им новости своим форматом максимально близко соответствовали формату телевизионного вещания и пиар-материала, необходимого для реализации технологий информационно-психологического воздействия. В результате такая цепочка производства (боевыми подразделениями вооруженных сил) и практической реализации (силами психологических операций) новостей с театра военных действий становится высокотехнологичным конвейером производства инструментов обработки и формирования общественного мнения, обеспечения добровольного подчинения граждан, политического целеуказания и управления вектором политической активности элит, находящихся у власти в различных странах. Продукт современной операции информационно-психологической войны – это сводка новостей СМИ в формате журналистского репортажа.

Сегодня информационно-психологические войны нового поколения становятся эффективным инструментом внешней политики; цель любой современной информационно-психологической операции - добровольная подчиняемость общества, которая обеспечивается при помощи технологий психологического воздействия на сознание его граждан. Пиар-компания, сопровождающая военные действия в Ираке, тому явное подтверждение – формат и характер вещания рассчитаны, в основном, на граждан тех стран, которые в той или иной степени негативно относятся к политическому курсу администрации США, при этом в преподносимых зрителям материалах несложно выявить типично манипулятивные приемы работы с информацией. Это позволяет говорить о том, что в информационно-психологической войне, ведущейся в Ираке, под прицелом находятся не только граждане этой страны, но и международная общественность в целом.

В современном мире информационные войны - одна из наиболее значимых проблем современных международных отношений. Действительно, информационные войны сегодня стали одним из важнейших факторов внешней политики, в локальных конфликтах они успешно сочетаются с вооруженной агрессией, но, в отличие от последней, не подпадают под запреты и ограничения международного права. Еще недавно термин «информационные войны» считался публицистическим, а сами войны считались явлением, с которым Россия вряд ли когда-нибудь столкнется: правда, были факты проведения США и их партнерами по НАТО информационных и психологических операций против Югославии (в том числе – вокруг проблемы Косово), в Афганистане, Ираке, организации «бархатных революций» в Украине, Грузии, странах Центральной Азии, но все это происходило вдали от российских границ и не воспринималось как непосредственная угроза российскому государству. Агрессия Грузии против Южной Осетии и начавшаяся одновременно с вторжением грузинских войск информационная война, направленная непосредственно против России, развеяла эти наивные представления: в этой войне мы столкнулись и с тщательным планированием, и с тонким расчетом, и с применением новейших технологий психологического воздействия, к чему казались полностью не готовы.

Информационную войну в российско-грузинском конфликте Россия проиграла: сегодня общественное мнение на Западе видит в России не миротворца, предотвратившего геноцид гражданского населения в Южной Осетии, а нового захватчика, стремящегося к мировому господству. И это при том, что все прекрасно знают, что именно Грузия напала первой. Россия этой психологической атаке на практике не смогла противопоставить ничего.

Действительно, весь удар психологической агрессии у нас в стране приняли на себя два человека: Президент и Председатель Правительства Российской Федерации. Именно они ежедневно собирали пресс-конференции, делали заявления, комментировали события. В результате в этом противостоянии наблюдалась следующая картина: со стороны США в информационной войне действовала система, силы специальных психологических операций, с нашей стороны – два человека; со стороны Запада применялись технологии, с нашей стороны – удачные импровизации; Запад применял многоходовые оперативные комбинации, заготовленные заранее, мы же на них отвечали реагированием «по факту». Вызывает огромное уважение мужество и стойкость руководителей нашей страны, которые в критический момент спасли государство от полного поражения в психологической войне, в том числе и на внутреннем фронте, но вызывает недоумение, где все это время был колоссальный государственный аппарат, ведающий вопросами информационной безопасности, в прямые обязанности которого входит ведение информационного противоборства. Не говоря уже о том, что всю ситуацию с информационной войной в Южной Осетии можно было просчитать заранее.

Это очень рельефно высвечивает системный кризис, который царит сейчас в структурах государственной власти, взявших на себя функции ведения информационного противоборства: их взгляды и концепции до сих пор не выходят за рамок борьбы с хакерами и защиты компьютерных сетей. Действующая сегодня концепция информационной безопасности с момента ее принятия, с 2000 года, так и не получила дальнейшего развития. Между тем, весь мир активно применяет технологии психологического воздействия на конфликты, и такая позиция обрекает Россию на катастрофическое отставание в этой сфере и, как следствие, делает ее беззащитной перед внешней агрессией. Урок с Южной Осетией может еще не раз повториться, только уже на примере российского Северного Кавказа.

Сам термин «информационно-психологическая война» (ИПВ) впервые был перенесен на российскую почву из словаря военных кругов США. Дословный перевод этого термина («information and psychological warfire») с родного для него языка может звучать и как «информационное противоборство», и как «информационная, психологическая война», в зависимости от контекста. Многозначность перевода данного термина на русский язык стала причиной разделения современных российских ученых на два соперничающих лагеря – на сторонников «информационного противоборства» и сторонников «информационной войны», несмотря на то, что, на языке оригинала это, по существу, одно и то же. Вводя в употребление термин «информационно-психологическая война», американские ученые, как гражданские, так и военные, придерживаются традиционной для американской культуры прагматичной идеологии, ориентированной на ближайшую перспективу: используя термин «информационная война», они формируют в сознании властных кругов и общественности в целом целевую установку на то, что в будущем эта форма отношений станет настолько развитой и эффективной, что полностью вытеснит традиционное вооруженное противостояние. У американских экспертов в области психологических операций информационная война используется не столько как термин, обозначающий современную фазу развития конфликтных социально-политических отношений, сколько как вектор формирования внешней политики, как программа выбора политического курса и конечная цель эволюции инструментов политического управления. Поэтому, непрекращающиеся сегодня споры о том, правомерно ли называть современные информационно-политические конфликты информационными войнами или все-таки лучше использовать для этого термин «информационное противоборство», вряд ли приведут в перспективе к существенным результатам.

Современная концепция информационно-психологических войн США основана на трудах и практическом опыте стратагемной политики китайских военных и политических деятелей, таких как выдающийся полководец и государственный деятель Сунь-Цзы. Можно предположить, что, если бы, например, концепция информационных войн пришла бы в российскую политику и науку непосредственно из Китая, то, возможно, сейчас спорили бы о том, не является ли информационно-психологическая война всего лишь очередной фазой эволюции азиатской политической мысли. Современная агрессивная информационно-психологическая война сама порождает локальные войны и вооруженные конфликты, которые становятся ее индикатором, «витриной» и основной формой политического проявления скрытых процессов, лежащих в ее основе. При этом в современной информационно-психологической войне вооруженные конфликты играют строго отведенную им роль.

Для того, чтобы запустить, или инициализировать, тот или иной боевой механизм информационно-психологического воздействия на сознание (или подсознание), необходим мощный толчок, стресс, способный вывести от природы устойчивую систему психики человека из равновесного состояния и активизировать в ней поиск новых защитных механизмов, адекватных стрессовой ситуации. В качестве такой защиты американские политтехнологи предлагают свою идеологию, мировоззрение, систему ценностей, замещающие в человеке прежние психологические механизмы защиты. Что, в конечном итоге, обеспечивает достижение главной цели любой современной психологической операции - добровольную подчиняемость личности.

Такой эффект на психику человека способна оказать только внезапно возникшая угроза для его жизни: неизвестная медицине эпидемия (например, атипичная пневмония или птичий грипп), стихийное бедствие или война. При этом, если наступление первых двух событий предсказать достаточно сложно, то войну или локальный вооруженный конфликт можно породить практически в любой точке земного шара и в тот самый момент, когда это предусмотрено сценарием психологической операции. Кроме того, угроза войны – идеальный инициирующий повод для психологического стресса: она одновременно направлена и на крупные страты (государства, нации, народности), и непосредственно на каждую личность в отдельности.

Таким образом, на современной стадии развития политических технологий информационно-психологическая война не всегда начинается собственно с военных действий, но сами военные действия становятся необходимым фактором любой боевой психологической операции – в качестве средства инициирования цепных психологических реакций, предусмотренных ее сценарием. Война психологическая порождает войну локальную: для перехода психологической операции из латентной стадии в активную необходим инициирующий повод, а, следовательно, нужен локальный вооруженный конфликт. То, что в планах информационно-психологической войны традиционная война играет ограниченную, строго отведенную ей роль, не делает ее менее опасной, не сокращает ее масштабов и не вытесняет ее из сферы политических отношений – глобальные военные конфликты постепенно исчезают из политической жизни (в условиях ИПВ в них больше нет необходимости), количество же локальных вооруженных конфликтов и частота их возникновения растет.

Наблюдающийся сегодня постепенный перенос политической борьбы в информационно-психологическую сферу увеличивает риск возникновения локальных вооруженных конфликтов: технологии ИПВ многим кажутся привлекательными именно в силу их относительной дешевизны, доступности и эффективности, а, следовательно, интенсивность их использования в политической борьбе будет только нарастать. Соответственно, будет увеличиваться и количество локальных вооруженных конфликтов, которые в психологических операциях играют роль инициирующего механизма – так называемого «спускового крючка». Что, в конечном итоге, ведет к распространению практики применения собственно вооруженного насилия: там, где начинается психологическая война, обязательно возникнет локальный вооруженный конфликт.

Таким образом, психологическая война – это боевые действия, спланированные в соответствии с пиар-сценарием, цель которых - не уничтожение живой силы и техники противника, а достижение определенного пиар-эффекта. Продукт современной операции информационно-психологической войны – это сводка новостей СМИ в формате журналистского репортажа.  

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив