Современное государство в системе мировой политики

10 январь 2011
Автор:
Научно-аналитический контекст изучения государства как актора мировой политики отягощён принципиально неустранимыми обстоятельствами.  

Важнейшими среди них являются громадная идеологическая нагруженность темы и неизбежные локально-политические помехи при верификации научных выводов, сделанных относительно роли и места данного государства, данного типа государств или даже всех государств в мировой политике. Эти трудности усугубляются обычной для столь молодой отрасли политической науки как «мировая политика» многозначностью и неопределенностью даже наиболее фундаментальных концептов, отсутствием надежного эмпирического материала для типологии и периодизации.

Но если терминология, периодизации и классификация как бы «утрясаются» и более или менее устойчиво оформляются по мере становления и развития любой науки, то отмеченные принципиально-неустранимые обстоятельства сохраняют свое значение в любом, сколь угодно отдаленном, но обозримом будущем. Идеологическая компонента научного исследования государства в мировой политике имеет столь протяженную и детально отрефлексированную традицию, что давно уже превратилась из составляющей научного исследования в вероучение, адепты которого часто менее озабочены установлением научной истины, чем пропагандой и взаимной критикой избранных ими символов веры.

Пропасть между парадигмальными установками различных школ зачастую столь широка и глубока, а переход через неё столь опасен, что путь приращения научного знания превращается в поиск опоры на пути спасения и обеспечения благополучия приверженцев, уверовавших в данный «-изм». Со временем они все более занимаются разработкой технологий увеличения своих рядов и их институциональным оформлением для последующего получения бенефиций и дивидендов, занявшими «хорошее место» в соответствующих школах и институтах.

Принципиальная невозможность деидеологизации (равно как и деполитизации) мировой политики вынуждает искать пути обхода идеологических постулатов, нерасторжимо связанных с развитием научного знания. Отсюда и предпринятая попытка обращения к характеристикам государства как актора мировой политики, по возможности минуя идеологические ориентиры, установленные и время от времени обновляемые приверженцами конкурирующих и сосуществующих идейно-теоретических течений. Какая бы идеологема ни использовалась в качестве такого ориентира – она является более пригодной для обоснования политики государства или по отношению к государству, чем для научного анализа государства как актора мировой политики. Это относится как к реальной формуле фашиста и крепкого государственника Б.Муссолини: «все внутри государства, ничего вне государства и ничего против государства», так и к заповеди анархиста М.Бакунина: «безусловное исключение всякого принципа государственной необходимости». То же самое можно утверждать относительно тезиса романтического большевизма об «отмирании государства» или либеральной уверенности в «ослаблении государства в условиях постмодернити». Уже сегодня, по словам приверженцев левых взглядов, речь идет уже не только и не столько о неприятии государства трудящимися, пролетариатом как аппарата классового насилия. Национально-государственные образования перестают быть нужными даже организованному в национально-государственных рамках правящему классу. Фиксируя делегирование части полномочий на наднациональный и муниципальный уровень и изменение функций государств, левые сходятся с правыми в том, что уход государства в прошлое противоречит интересам людей, связанным с государственной властью. Как те, так и другие «в принципе» сходятся в признании существования зависимости: чем меньше будет потребность общества в государстве, чем государство будет слабее, тем очевиднее изменение роли государства внутри страны и на мировой арене, преходящий характер его существования в известных нам формах. Приверженность этим убеждениям неоднократно проявлялась в стремлении подтолкнуть, ускорить «уход государства», уже сегодня сделать то, что кажется неизбежным в отдалённой исторической перспективе. Не обсуждая конкретные сроки и формы осуществления этих предвидений, остановимся на параметрах, характерных чертах, позволяющих оценить современное состояние государства как актора мировой политики.

Старым знатокам и новым любителям «единственно правильного учения» должно быть одинаково хорошо известно, что, приняв к исполнению завет об «отмирании государства», идеологи КПСС были вынуждены для сохранения лица добавить: «через его усиление». На практике это усиление и укрепление, в том числе и при помощи массового террора и огосударствления всего: от партии до кур и от родильных домов до кладбищ - явилось одной из причин гибели этого государства. Понятно, что это никак не входило в замыслы, успешно институтиализировавшихся к этому времени коммунистических идеологов. Конечно, понимание государства, окарикатуренное ограниченными во всех смыслах приверженцами «научного коммунизма» и утверждаемое при неограниченной поддержке органов, призванных обеспечивать государственную безопасность, нельзя рассматривать в качестве типичного для мировой политической науки. Но даже в самой плохой из карикатур, претендующих на узнаваемость отображаемого, есть характерные черты, намекающие на её связь с реальностью.

Сегодня, сталкиваясь с вызовами, которые выдвигает перед государством глобализирующаяся политика, важно не столько выбрать точку зрения на происходящее, сколько достоверно установить, какие именно изменения происходят. Это предполагает как плюрализм точек зрения, так и осознание факта: «исторический тип государства, впервые возникший с Французской и Американской революциями, распространился по всему миру. После второй мировой войны благодаря процессам деколонизации сформировалось третье поколение национальных государств. Эта тенденция продолжилась с развалом советской империи. Национальные государства доказали свои преимущества как перед городами-государствами (или федерациями таковых), так и перед современными преемниками старых империй (последний из которых, Китай, как видим, именно сейчас переживает процесс глубокой трансформации). Такой глобальный успех национального государства, в первую очередь, связан с достоинствами современного государства как такового».

Отойдя от межпарадигмальных дискуссий при рассмотрении государства в качестве актора мировой политики, легко увидеть: современное человечество очень и очень далеко не только от этнической или социокультурной гомогенизации и универсализации, но и от преодоления государственной обособленности. Более того, в ходе глобализации количество государств увеличилось, а дифференциация между различными группами, чреватая конфликтом «богатых» и бедных государств, усилилась. Так, по данным ООН, разрыв в доходах между пятью богатейшими и пятью беднейшими составлял 30:1 в 1960 г., 60:1 в 1990 г., 74:1 в 1997 г. В конце ХХ века на население самых богатых государств, составляющее 20% от мирового, приходилось 86% мирового национального продукта, а на самых бедных 20% - лишь 1%. Ясно, что процессы «ослабления» и «десуверенизации» если и затрагивают их всех, то не в равной мере.

Оценка роли тех или иных характеристик государства как актора мировой политики, его нынешней и будущей силы или слабости не может быть чисто научной. Она неизбежно включает в себя идеологические, партийные составляющие и местный колорит. Так, в российском политологическом сообществе немало ученых, разделяющих убеждение Л.П.Карсавина – видного философа-мистика первой половины ХХ века - в том, что «Государство в таком большом и многонациональном культурном целом, как Евразия – Россия, может быть или сильным, или совсем не быть». А его мысль о том, что государство, стремясь к осуществлению христианских идеалов, должно в будущем слиться с церковью, перенять и усвоить её характерологические особенности, актуальна и сегодня. Она созвучна мнению тех, кто полагает: «российским обществоведам следует продолжить поиск синтеза рационального знания и веры, а вместе с этим и поиск социокультурных границ социального познания в эпоху глобализации». Интересно отметить, что реанимация средневекового призыва к синтезу знания и веры в стиле Фомы Аквинского, но в условиях глобализации, не вызывает и малой доли той критики, которая приходится на долю тех, кто пытается применить к исследованию политической практики рационалистические по сути, но плохо укореняемые на отечественной почве теоретические построения классиков мировой политической науки.

Рассуждения о государстве, его характеристиках как актора мировой политики, силе или слабости, перспективах взаимодействия с другими её акторами определяются не только умонастроением исследователя. Их право на существование детерминировано практически политическим значением, а истинность предполагает верификацию. Для мировой политики это означает необходимость соотнесения не только с постулатами теории, но и с деятельностью и судьбами государств на мировой арене. Косвенным признанием справедливости этого тезиса является уход ждущих снижения роли и ослабления государства на мировой арене от подтверждения своих суждений на этот счёт опытом конкретных государств. Ведь понятно, что, например, предсказание ослабления государства отнюдь не одинаково убедительно подтверждается КНДР, Республикой Ливан, РФ или США.

При обосновании актуальности, практического значения, суждений о характеристики государства как актора мировой политики, используем пример РФ – государства, оптимизация деятельности которого на мировой арене имеет для отечественной политической науки приоритетное значение.

Получение убедительных, хорошо доказанных выводов при этом затрудняется тем, что в современной РФ в отличие от некоторых других государств нет официально закрепленной доктрины, определяющей модель его развития, союзников, противников, конкретную стратегию, проводимую на мировой арене. Вместе с тем, в официальных документах, претендующих на формулировку отдельных положений доктринального характера, в публикациях государственных деятелей РФ обнаруживается отход от видения места страны в мире как в логике движения биполярной, так и однополярной систем. Подтверждением этого является участившееся в последнее время упоминание в официальных документах тезиса о потенциально конфликтной многополярности мира и места России в нем как одной из великих держав, одного из полюсов силы, который на равных взаимодействует с другими полюсами. Идет процесс формирования имиджа России как «глобальной энергетической державы». Это является качественно иным дополнением к атрибутам великой державы, унаследованных от советского государства – ядерного потенциала, места в СБ ООН и т.п. Есть свидетельства как отказа от конкуренции с Западом «по всем азимутам», так и от односторонних политических уступок ему. Отношения России с ним интерпретируются как отвечающие потребностям российской модернизации (переговоры с ЕС об облегчении визового режима, технологическое сотрудничество, и т.п.) и как содержащие вызов российской военной и экономической безопасности (противодействие расширению влияния НАТО на постсоветском пространстве, столкновения из-за рынков сбыта и т.п.). Всячески подчеркивается стремление РФ, наращивая свое влияние на постсоветском пространстве, отказаться от предоставления экономических преференций государствам-членам СНГ в обмен на их политическую лояльность и поддержку.

Подобная доктриальная мозаичность не досадная случайность и не ошибка государственного руководства. В ней находит свое политическое воплощение отсутствие в обществе согласия относительно характеристик, оценок и путей повышения роли России на мировой арене. Для того чтобы представить это «во плоти» политических представлений российского общества о своём государстве, мало признать азбучные истины, согласно которым «государство – это не биллиардный шар», сталкивающийся с другими подобными ему на мировой арене. Здесь полезнее заглянуть во внутрь того, что, находится под внешней оболочкой «шара», часто отождествляемой с имиджем государства, формируемым при помощи «объективных» официальных статистических данных, точнее отражающих степень их одобрения заказчиками, чем реальное положение дел. В качестве иллюстрации этого положения могут быть более достоверны данные, отражающие субъективные оценки граждан России, которые систематически публикуются отечественными социологами, в частности, фондом «Общественное мнение».

По ответам на открытые вопросы о том, почему респонденты считают Россию сильным либо слабым государством, можно составить представление о критериях, которыми они руководствуются. Те, кто характеризуют Россию как сильное государство, ссылаются на черты национального характера – (7%); на «славу, купленную кровью» – (6%); говорят о позитивных переменах, происходящих, по их мнению, в последние годы – (6%), о военной мощи страны – (5%); о природных ресурсах – (4%); о размерах страны и численности населения – (3%). Те же, кто считает Россию слабым государством, чаще всего акцентируют внимание на низком уровне жизни населения и экономической слабости – (14%); говорят о развале, разрухе, разворовывании страны – (5%); о нерешенных социальных проблемах – (4%); о коррупции, беззаконии, отсутствии порядка – (4%); о сравнительно низком весе России на международной арене – (3%); о зависимости России от других стран и неспособности отстаивать свои интересы – (3%).

Картина не упрощается при «строго научном» подходе к анализу такой специфической для государства как актора мировой политики, характеристики как государственный суверенитет. Научное исследование государства в качестве актора мировой политики, отходя (но никогда не освобождаясь полностью!) от идеологических и политико-бытовых представлений, оперирует такими концептами, как «эррозия суверенитета», «десуверенизация государства», «распад национально-государственной идентичности», «размывание суверенитета», «прозрачность границ» и т.п. Все они призваны отразить наблюдаемые на поверхности общественной жизни явления: глобализация видоизменяет суверенитет государства и структуру основных принципов, на которых до сих пор организовывались и жили общества и государства. Образуются новые силовые и конкурентные соотношения, конфликты и пересечения между государственными акторами, с одной стороны, и транснациональными акторами, идентичностями, социальными пространствами, ситуациями и процессами – с другой. Не оспаривая наличия подобных явлений, трудно спорить и с тем, что пресловутая «размытость» относится не к самому суверенитету, а к неотрефлексированным представлениям о нем. В отечественной литературе делаются попытки внести ясность в содержание самого понятия «суверенитет». В этой связи указывается на его антиномичность, «многоликость», возможность двигаться как от «факта» к «признанию» суверенитета, так и наоборот. Тем не менее, из многочисленных работ отечественных исследователей далеко не всегда ясно, эрозия суверенитета или «открытость границ» какого государства имеется в виду и что именно понимается под суверенитетом. Недоумение вызывают не сами по себе констатации «отхода от Вестфальского суверенитета», а отсутствие суждений о том, что же, кому и куда «отходит». Ведь хорошо известно, что ни филадельфийская, ни швейцарская, ни даже маастрихская модель суверенитета не привели к десуверенизации, означающей крушение «вестфальской системы». Не ясно также: происходит ли изменение объема суверенитета, форм его осуществления или понижение статуса в системе принципов международного права.

Для понимания изменений суверенитета государства как актора мировой политики важное методологическое и эвристическое значение имеет констатация того, что «концептуализация значительно усложняется по мере того, как сообщество суверенов пополняют всё новые акторы…, в их число входят не только исторические «потомки» первоначальных вестфальских суверенов, но существа (sic! – Д.Ф.) нередко различной природы». В данном разделе монографии не обсуждается важный вопрос, обладают ли эти «существа» – в принятой нами терминологии акторы - суверенитетом и, если «да», то в чем заключаются суверенитеты каждого из акторов мировой политики. Здесь же важно отметить, что сам факт существования негосударственных акторов мировой политики, повышения их роли и влияния в международно-политических процессах современности трактуется некоторыми политологами как «десуверенизация» государства, свидетельствующая об утрате им былого положения в системе международных отношений.

В качестве примера такого рода суждений хорош доклад О.Ч.Реут на IV Всероссийском конгрессе политологов в 2006 г. в Москве. Иронично-эпатажная тема доклада «В.И.Ульянов (Ленин) об интернете» позволяет автору прочитать ленинский тезис об «отмирании государства» как предвиденье того, что появление сетей (сетевых организаций, сетевых сообществ) и возрастание их роли ведёт к отходу от государственно-центристского понимания системы международных отношений. Как полагает О.Ч.Реут, «характер взаимоотношений государства и сетевых сообществ определяется через категорию десуверенизации, которая в теоретико-исследовательском плане представляется как отрицание форм государственно-центристской модели международных отношений, при котором происходит фрагментация социальной действительности и последовательное формирование индивидуализированного (со)общества, проявляющегося через функционирование сетей».

Более обстоятельное знакомство с историческим материалом устраняет кажущуюся новизну проблемы взаимосвязи негосударственных акторов и содержания государственного суверенитета. Известный дипломат Г.Никольсон, рассказывая о дипломатии в годы первой мировой войны, отметил, что уже в тот период под влиянием массовых общественно-политических движений, братания солдат враждующих государств, политических сил действующих «через голову» правительств «изменилось содержание суверенитета (понятие суверенной власти)». Комментируя это высказывание, В.М.Сергеев совершенно верно подчеркнул: «важность этого замечания выходит далеко за пределы анализа дипломатической практики». К этому можно добавить, что изменение содержания государственного суверенитета далеко выходит не только за рамки дипломатии, но и за пределы любого относительно длительного (например, несколько десятилетий), пусть и произвольно устанавливаемого периода мировой политики.

Как бы ни трактовать государство – то ли как политическую организацию, осуществляющую классовое (или любое иное) господство в обществе, то ли как совокупность властных структур, осуществляющих регулятивные, интегративные, контрольные и пр. функции, то ли каким-нибудь «еще более правильным» образом - в реальности оно претендует на монополию легитимного использования насилия в пределах территории, ограниченной его границами. Отсюда возможность эмпирически проверить эффективность государства, его силу, т.е. способность исполнять взятые им на себя функции – от контроля за соблюдением требований к наряду женщин древнейшей профессии, актуальном в годы рождения Вестфальской системы, до борьбы с сетевым международным кибертерроризмом в наши дни.

Конкретное содержание деятельности по выполнению государством своих функций неизбежно различается, что не снижает значения общей для всех них задачи – обеспечение своей монополии на легитимное использование насилия. Например, Америка, Исландия, Швейцария и Япония обеспечивают свою военную безопасность по-разному, но стремление к сохранению монополии на легитимное использование насилия присуще им всем. Процесс глобализации, сопровождаемый «приватизацией военной силы», подрывает монополию государства на насилие, но никак не умаляет его претензии на легитимность этой монополии. Истории известно несколько государств, вынужденно или добровольно отказавшихся от использования военной силы на мировой арене, но (пока?) нет ни одного отказавшегося от монополии на легитимное использование насилия в политике.

Верно, что сила – лишь одна из возможных опор суверенитета государства, но не менее верно и то, что «сила - это власть над умами и действиями людей», а поддержание монополии на легитимное использование силы в функции насилия не есть монополия на ведение войны. В отличие от никогда в реальности не находившей своего воплощения монополии на войну, монополия на легитимное насилие в пределах своих границ остается сегодня и в обозримом будущем будет оставаться атрибутом государства, специфической характеристикой неотделимой от него как от актора мировой политики. Трезвый политический анализ убеждает (даже теоретиков, озабоченных ослаблением государства) в том, что «война против насилия» ведется во имя монополии на использование силы. «Устранение насилия», объявляемое целью такой войны, представляется как ситуация, в которой эта монополия больше не оспаривается. «Ненасилие», рассматриваемое как атрибут цивилизованного общества, предполагает не отсутствие использования силы, а лишь отсутствие ее неуполномоченного использования». Не случайно современное международное сообщество едва ли не больше озабочено сохранением государственной монополии на обладание ядерным оружием, чем ростом числа государств, имеющих это оружие (по данным МАГАТЭ, которым российские военные, их число в среднесрочной перспективе возрастет до 30).

Изменения силы, появление новых компонентов мощи (power) данного конкретного государства, возможность использования им тех или иных форм или способов насилия безусловно влияют на его международное и внутреннее положение, безопасность и оценку перспектив и роли в системе взаимодействия всех акторов мировой политики. С уходом в прошлое блокового противостояния, «Мир не стал безопаснее. Скорее наоборот». Усиливающаяся неравномерность развития, дефицит безопасности для всех, появление новых угроз сказываются на способности государства активно и эффективно действовать в системе политических отношений на мировой арене и внутри национально-государственных границ.

Глобализация, развитие коммуникационных и информационных технологий, рост миграционных потоков безусловно повлияли на проницаемость этих границ. Но означает ли это «десуверенизацию» государства и снижение его удельного веса в мировой политике? При поиске ответа на эти вопросы полезно не только инвентаризировать существующие точки зрения по этому поводу, определить господствующую позицию и присоединиться к ней как к научно обоснованной и на данный момент правильной. Не менее плодотворным может быть и обращение к самому обсуждаемому предмету, к реальному историческому опыту существования государственной границы.

Опыт, насколько о нем может судить не профессионал-пограничник, демонстрирует вполне достоверный и многократно установленный на деле факт: непроницаемых границ ни у одного государства никогда не было и нет. При обращении к громадной практике преодоления пограничных рвов, засек, перекопов, контрольно-следовых полос и т.д. становится ясно, что граница всегда была скорее символом государства, чем реальным препятствием.

Одним из уроков «холодной войны» должно быть ясное осознание того, что даже наличие «железного занавеса» не только уменьшает проницаемость границ между государствами противоборствующих мировых систем, но и санкционирует их нарушение внутри системы. Идеологически «обосновав» свои действия «социалистическим интернационализмом», «защитой демократии» или другими постулатами веры, государства – гегемоны легко игнорировали государственный суверенитет Венгрии, Гватемалы, Кубы, Чехословакии, Ямайки и т.д. и т.п. Важно подчеркнуть: это происходило независимо от приверженности тех или иных государств тому или иному – «изму». «Под сенью ядерного равновесия, достигнутого сверхдержавами, границы потеряли свою актуальность. Более того, многим европейским странам – и не только двум Германиям – было отказано в собственной внешней политике» - констатирует Ю.Хабермас.

«Отказано» было не в первый раз и не только ядерными сверхдержавами. Вспомним хотя бы, как относились к границам государств, имеющих суверенов – «помазанников Божьих» Екатерина II, Наполеон или "Священный союз”. Что уж тут говорить о попытках молодой и слабой Советской России раздвинуть границы «царства трудящихся», повысив их проницаемость для такого формально негосударственного актора как Коминтерн.

Что же касается покушений на границы государства со стороны «сетевых акторов», то задолго до «эпохи интернет» их осуществляли как сети, созданные самими государствами, так и такими древними и вполне традиционными негосударственными акторами как конфессиональные объединения, террористы, контрабандисты и т.д. В этой связи привлекает внимание книга Б.Барбера «Империя страха. Война, терроризм и демократия». Автор убежден, что «в мире, где существуют не знающие границ болезни и «врачи без границ», где не знают границ коррупция и проституция, но имеются и не признающие границ служащие Интерпола, где террористы, как и борцы с ними, также не скованы никакими границами, но имеют место и негосударственные миротворческие организации, давно настало время и для граждан, не признающих границ».

Призыв Б.Барбера устарел на тысячелетия. Берусь утверждать: такая характеристика государства, как проницаемость его границ – является не столько следствием глобализации, локализации или каких-либо еще мирополитических трендов, но прежде всего результатом активности всех, стремящихся к реализации своих жизненных чаяний, в том числе и через участие в антигосударственных, прогосударственных или негосударственных объединениях и организациях, действующих в транснациональном масштабе. Среди них: Запорожская сечь, средневековые ассоциации венецианских, новгородских или других купцов, профессиональные сообщества современных теннисистов или наркоторговцев. Для всех них, так же как для отдельных индивидов, действующих в качестве солдат и офицеров наёмных армий, миссионеров, квалифицированных менеджеров или музыкантов и т.д. и т.п., проницаемость государственных границ – норма, повседневная практика, одна из естественных форм существования и профессиональной деятельности, имеющая (независимо от того, хотим ли мы это видеть) вполне очевидное политическое содержание.

При рассмотрении степени проницаемости границ как одного из показателей «размывания суверенитета» государства все попытки «самопроверки» не привели меня к пересмотру неоднократно повторяемого вслед за Г.Зиммелем утверждения: «граница - это не пространственный факт с социологическим эффектом, но социологический факт, который пространственно оформляется». Сегодня, когда вслед за Китайской и Берлинской стенами, возводятся тысячекилометровые заборы между государствами - партнерами по интеграции (США и Мексика), государством и покушающимися на его безопасность и существование вооруженными НПО (усилия Израиля отгородиться от Хамас и Хезболлах), уверения в растущей проницаемости границ, свидетельствующей об ущербности суверенитета государства нуждаются, как минимум, в уточнении, подкрепленном фактами. Вновь обращаясь в этой связи к современной политике РФ, можно констатировать: наше государство стремится изжить свойственные ему слабости и не подаёт никаких признаков десуверенизации. Что же касается границ России, то сегодня государство предпринимает громадные усилия для обеспечения эффективного контроля над ними, а не увеличения или уменьшения их проницаемости.

Рассмотрение специфических для государства как актора мировой политики атрибутов не даёт оснований для вывода о том, что дееспособность государства определяется по формам реализации его суверенитета, находится в пропорциональной зависимости от степени проницаемости границ. Трансформируясь на протяжении тысячелетнего существования, но не утрачивая своих сущностно-специфических характеристик, государство находит соответствующие им формы и способы организации своей деятельности, совершенствует средства её осуществления. Это не является свидетельством отмирания или хотя бы ослабления государства. Сегодня государство не только сохраняет свои главные характерологические особенности, определяющие его статус основного актора мировой политики, но и успешно стремится адаптироваться к тенденциям изменений в деятельности других её акторов. Конечно, реальные основания, лежащие в основе этого вывода, не вечны и не исключают обсуждения вероятных форм политической организации глобального социума даже в самом отдалённом будущем. 

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив