Жестокая и величественная правда войны

10 август 2011
Автор:
Размышление в связи с книгой В. Мединского «Война. Мифы СССР. 1939-1945

Сегодня только ленивый не пишет, не говорит, не вещает по ТВ о правде истории. Все хотят правды. Но что поразительно: у каждого существует своя правда – в соответствии с собственным жизненным, историческим опытом, идеологическими установками, политическими пристрастиями, а то и просто с примитивными и откровенными электоральными расчётами. Причем все знают, что ждать друг от друга в этих рассуждениях о правде истории. Порой даже скучно становится: сплошная упертая, разноликая правда.

 

В первую очередь она касается советской истории, определяемой двумя историческими датами – 1917 и 1991 годами. А между ними драматические события российского вздыбленного двадцатого века с тектоническими социальными разломами, уходом в небытие целых сословий, исчисляемых миллионами людей, появление на историческом подиуме новых миллионов со своими понятиями, идеалами, традициями психологией, идеологическими и политическими установками. И, конечно, среди этих событий едва ли не центральное место занимает Великая Отечественная война 1941–1945 гг., аккумулировавшая социальный, политический, экономический, культурный уровень советского общества.

 

В наше время по-иному, видимо, и быть не может в этом расколотом, постсоветском, послереволюционном мире. Это закономерно. Но закономерно лишь на какое-то время. Длится вечно такое состояние с подходом к родной истории, конечно, не может. Это чревато серьезным искажением исторического пути народа, продолжением того неестественного состояния исторической науки, в котором она пребывала в ХХ веке в пору диктата идеологических и политических концепций. Одновременно возникает грозная опасность утраты народом простого и ясного чувства любви к своей Родине, гордости за ее вековой путь, независимо от того, какие отрезки этого пути и как она проходила, с какой долей цивилизационного успеха их преодолевала.

 

И все-таки истина есть. Истина одна. Но не простая, прямолинейная, какой представляют ее себе противостоящие стороны, а сотканная, как и сама история, из порой парадоксальных противоречий, внешне хаотических событий, восходящая корнями ко всему многовековому пути Отечества, истина величественная, тяжелая и жестокая, как сама история. Только такая историческая истина, прочно стоящая на фундаменте системы фактов, бесстрастной и убеждающей череде источников, способна выявить путь народа, государства, страны во всем его планетарном значении, независимо от тех мелких политических и идеологических пристрастий, которыми балуются зачастую любители легких исторических истин.

 

Только такой подход способен сцементировать историческую науку и вместе с тем выполнить огромную общественную функцию: дать прочную опору для выработки научно обоснованного, свободного самосознания нации – основы ее высоких патриотических чувств, без которых не может существовать ни один народ в мире. Но чтобы успешно выступить на этом поприще, нужны, как минимум, несколько компонентов: знания, аналитические способности, мужество превозмочь уже сложившиеся в спорах стереотипы и мужество переступить через свои порой ставшими привычными понятия.

 

Именно за такую трудную работу во всеоружии таких, на мой взгляд, качеств взялся профессор В.Р. Мединский, опубликовавший свою книгу «Война. Мифы СССР. 1939–1945».

 

Сразу могу сказать, что эта книга не может вызвать всеобщего восторга. Именно потому, что автор практически выступает как раз против тех, кто, участвуя в исторической разноголосице последних лет, с одной стороны, защищает мифы, созданные в советское время, с другой – неустанно их разоблачает в соответствии с новыми, порой нигилистическими оценками 90-х гг. А таких ревнителей истории, увы, сегодня большинство. Автор бросает им перчатку: «Иду на вы». И идёт. Он убежден, что «жизнь народа между 1920 и 1991-м не «черная дыра» и не «тупик истории». Это самая история. Наша с вами – История» (с. 644). И с этим трудно не согласиться. Мне – тем более потому, что некоторое время тому назад я высказал мысль, до сих пор не опровергнутую, о том, что у России нет плохой или хорошей истории, а есть просто история.

 

С этих позиций В.Р. Мединский рассматривает едва ли не самый драматический период истории России ХХ века – период между роковым 1939 годом – началом 2-ой Мировой войны – и 1945 годом – замечательной победы нашей страны в Великой Отечественной войне и в разгроме Японии.

 

При этом автор исходит из ряда принципиальных соображений. В основу своих размышлений он кладет не случайные, бессистемные факты, а крупные исторические понятия, которые помогают осмыслить с объективных позиций всю панораму прелюдии, начала и хода войны.

 

Во-первых, он обращается к геополитическому подходу к теме, который помогает понять Великую Отечественную войну в контексте всей российской и мировой истории того времени. Во-вторых, он акцентирует внимание на особом характере войны со стороны гитлеровской Германии, кардинальным образом отличной от той войны, что нацисты вели на Западе, – расовой войны на уничтожение целых народов, их культуры, сел и городов, их столиц, войны без законов и правил, определяемых международными соглашениями. В-третьих – ещё и ещё раз автор отстаивает характер войны со стороны Советского Союза как Великой и Отечественной, как народной войны против врага, нацеленного на истребление миллионов и порабощение остальных. «Гитлер полагал, что он будет воевать со сталинским режимом? – пишет В.Р. Мединский. – Наивный глупец, повторивший ошибку куда более талантливого человека – Наполеона. Воевать ему пришлось не с режимом, а с НАРОДОМ. Народом, который защищал не государство, а Родину, Отечество». (С. 72-73).

 

В-четвертых, все события того времени военные, политические, экономические решения автор рассматривает сквозь призму этих совершенно уникальных особенностей войны и предлагает читателю оценить их в контексте именно Великой Отечественной войны, когда ставка была невероятно высока: свобода и независимость страны, суверенитет государства, каким бы по своему характеру оно ни было, жизнь миллионов людей, судьбы будущих поколений жителей России.

 

С этих позиций на весы суждений брошены, пожалуй, самые злободневные, вызывающие постоянные споры события этого периода: «Пакт Молотова – Риббентропа», соотношения и сравнение двух режимов – фашистского и советского, вхождение стран Прибалтики и Молдавии в состав СССР, советско-финляндская война, тяжкие поражения Красной армии в начальный период войны, ответственность Сталина за эти поражения и его «менеджерские» способности, героизм армии и подвиг народа в тылу, народный, отечественный характер войны, вопрос о цене Победы, о знаменитом приказе № 227 «Ни шагу назад», о штрафных батальонах, военном и гражданском коллаборационизме, о судьбах советских военнопленных.

 

Мифами и советского и постсоветского времени В.Р. Мединский считает историческую оценку «Пакта Молотова–Риббентропа». Собственно, что такое исторический миф? Миф – это выдумка, сказка, в основе которой может заключаться, а может и не заключаться историческая реальность. Так вот, историческая реальность в данном случае существует, а далее следует нагромождение сказок, с одной стороны, про стремление выиграть время и пространство для подготовки будущей войны с той же Германией, а с другой – про кощунственно аморальный сговор с агрессором-расистом.

 

Автор рассматривает проблему, на мой взгляд, в единственно достоверной плоскости – исторической ретроспективы. Пакт – это результат всей истории послевоенной Европы. Более того, всего международного мироустройства, наступившего после Версальского соглашения.

 

Версальский договор, поставивший Германию на колени, дискриминировавший Советскую Россию и утвердивший политическое и экономическое преимущество западных демократий и был истинным прологом к будущему мировому противоборству.

 

Весь межвоенный период по существу стал попытками и Германии, и России вернуть себе былые геополитические приоритеты, стремлением Англии, Франции, за которыми стояли США, сохранить свои послеверсальские позиции и одновременно сокрушить ненавистный западному миру новый советский, коммунистический правопорядок. На этом пути, пишет В.Р. Мединский, была постепенная сдача позиций западными демократиями целеустремленной гитлеровской агрессии, введение германских войск в Рейнскую область, Мюнхенское соглашение западных демократий с Гитлером и Муссолини, «аншлюсс» Австрии, захват Чехословакии. На этом же пути оказалось и стремление Англии и Франции повернуть фашистскую агрессию на Восток, против СССР. Вот где рождалось начало 2-ой Мировой войны. И с этих позиций автор оценивает «Пакт Молотова – Риббентропа», который позволил СССР избежать западной ловушки и одновременно решить для России ряд крупнейших и традиционных геополитических задач: вернуть утерянные после Гражданской войны территории Прибалтики, добытые Петром I в результате долгой и кровопролитной Северной войны, вновь присоединить к России Северную Буковину и Бессарабию после того как она вошла в состав России в результате побед Кутузова над турками и Бухарестского мира 1812 года. СССР, – подчеркивает автор, – был просто одной из стран, которая заботилась о своей безопасности и, добавим мы, стремилась использовать международную ситуацию для укрепления своих геополитических позиций.

 

Вот уже триста лет мы восхищаемся военными и дипломатическими деяниями Петра I, который прорубил «окно в Европу» и «ногою твердой встал при море». А ведь режим, установленный Петром в России, был далеко не самым гуманистическим: были и пытки, и тайный сыск, и поголовное закрепощение сословий и в первую очередь крестьянства, и рекрутчина, и сажание на кол и массовые казни, и бог весть еще много чего. Но выход в Европу через Балтику остался за Россией и это была крупнейшая геополитическая победа на сотни лет, двинувшая вперед российскую цивилизацию.

 

Мы двести с лишним лет славословим – блестящие дипломатические достижения Александра I, который, проиграв военную компанию 1805–1807 гг. Наполеону и подписав тяжкий для России Тильзитский мир, тем не менее в ходе переговоров в Тильзите и через год во время встречи с Наполеоном в Эрфурте добился свободы рук в отношениях с Турцией и Швецией и согласия на аннексию Бессарабии и Финляндии. Русский монарх, возглавлявший опять же не самую гуманную государственную систему в Европе – с крепостным правом, той же рекрутчиной – договорился с агрессором, поставившим под свой контроль пол - Европы. А после этого усилиями своих блестящих военачальников – М.И. Кутузова, М.Б. Баркла-де-Толли, П.И. Багратиона, Я.П. Кульнева и доблестью русской армии овладел Бессарабией (Валахией и Молдавией) и Финляндией и решил важнейшие геополитические проблемы России. Восторг современников и последующих поколений был полный. Мораль при этом молчала. Как молчала она всегда, когда в течение веков геополитика безжалостно ломала ей хребет. Таковы жестокие законы истории.

 

Думаю, прав В.Р. Мединский, спрашивая:

Чем лучше тирана Сталина демократы Даладье и Чемберлен. Сталин их переиграл.

 

 

Да, в 1939 г. он их действительно переиграл. Переиграл он и Гитлера. Но лишь на два года. Немцы смотрели дальше, что и выяснилось уже в 1940 г. во время ноябрьского визита Молотова в Берлин, когда все попытки укрепить и развить позиции «Секретного протокола» натолкнулись на глухую стену немецкого сопротивления. Стало ясно, что и Пакт и «Секретный протокол» уже мертвы. Еще полгода движение шло по инерции, но в декабре 1940 г. уже был утвержден план «Барбаросса». Близился канун немецкого нападения.

 

Понятно, что с этих же геополитических позиций В.Р. Мединский оценивает и вхождение республик Прибалтики и Бесарабии в состав СССР, а также советско-финляндскую войну.

 

Имея за спиной согласие Германии на эти «аншлюсы» и, не взирая в этих условиях на протесты западных демократий, СССР серией комбинированных усилий дипломатии, военного давления и, в конце концов, прямым вводом войск добился вполне легитимным образом присоединения республик Прибалтики и Бессарабии – этих бывших российских территорий вновь к России. Немаловажное значение при этом имела и поддержка широкими массами населения этих территорий акций советского правительства. За пеленой мифов о насильственном захвате мы забываем о кризисном состоянии власти в республиках Прибалтики, о прямой угрозе их суверенитету со стороны фашистской Германии, о достаточно сильных компартиях, тянущих народ за собой в сторону единения с СССР. Действительно, вхождение Красной Армии на территорию республик Прибалтики значительная часть населения встречала восторженно. Об этом есть многочисленные документальные подтверждения и массовые кино- и фотоматериалы, опровергнуть которые невозможно. И последующие решения о вхождении в состав СССР также было широко поддержано тамошним населением. Крестьянская беднота (батрачество), рабочие, верящая в идеалы социализма интеллигенция, члены компартий и им сочувствующие были за. «С чего мы взяли, что вхождение Прибалтийских государств в СССР происходило на 100% вопреки воле их народов? Тут проценты еще считать и считать надо» (с. 68), – совершенно справедливо пишет В.Р. Мединский, нравится это кому-то или нет. Конечно, против были политическая элита, состоятельные слои населения, буржуазная интеллигенция, члены демократических партий, представители церкви, военные круги.

 

Еще более определенно эти разноликие тенденции проявились в нищей и дискриминируемой румынской властями Бесарабии.

 

Подытоживая свои рассуждения на счет геополитического фактора в условиях тогдашней Европы, автор замечает:

Восстановление границ Российской империи происходило не только в интересах правящей большевистской элиты в Кремле. По сути геополитически (курсив авт.) – если отвлечься от идиотской марксистско-ленинской фразеологии и порочной экономической модели, помноженной на сталинский репрессивный аппарат, – оно велось в интересах ВСЕГО русского народа. Можно ли вообще говорить о советской оккупации? В определенной степени, наверное, да… (с. 69)

 

 

Сложнее оказалось дело с Финляндией. Страна давно и прочно была встроена в систему западной цивилизации, ее население оказалось сплоченным на антирусской (со времен русификаторской политики Александра III и Николая II) и антисоветской основе (со времен попыток большевизировать Финляндию в 20-е гг.). Она была огорожена линией Маннергейма, ее армия была предельно отмобилизована и прекрасно вооружена. Финляндия имела мощную политическую и экономическую поддержку со стороны стран Запада (Англии, Франции, Швеции, Канады) и тайную – со стороны Германии. В этих условиях ни дипломатическое давление, ни военные угрозы не возымели действия. Финляндия стояла как скала. Между тем в условиях начавшейся 2-ой Мировой войны граница недружественного государства проходила всего в 32 км от крупнейшего экономического, политически и культурного центра страны – Ленинграда и ее можно было отодвинуть путем обмена на большую территорию. Естественно, при добром согласии. Согласия не было. Началась война. Цель была достигнута невероятно тяжелыми средствами.

 

Прав В.Р. Мединский: СССР не стремился, исходя из политических реалий, захватывать Финляндию. Это миф. Даже, несмотря на создание на территории СССР так называемого Народного правительства Финляндии во главе с О. Куусиненом, просоветского правительства, которое предполагалось внедрить сразу же после скоротечной победы. Цель была другая – поставить во главе Финляндии дружественное руководство. Не более того. Это еще раз было подтверждено в недавно вышедшей под грифом Научного Совета РАН «История международных отношений и внешней политики России» книге «Зимняя война. 1939–1940 гг.». Эту же мысль аргументировал в своей статье и известный финский ученый профессор Т. Виховайнен. Геополитика диктовала здесь свои жесткие законы, независимо от того, какова была внутренняя социально-политическая система в СССР. Мораль здесь снова молчала.

 

Что касается катастрофических потерь Красной Армии в этой войне, – то это не миф (с. 110), а самая что ни на есть горькая правда. Красная Армия потеряла на финском фронте в шесть раз больше бойцов, чем финны, не говоря уже об обмороженных, раненных, пленных. Это правда. Мы были сильнее. Но финны воевали лучше. На финнов этой силы хватило. В июне 1941 года ее оказалось недостаточно. Все изъяны, связанные с профессионализмом, вооружением, организацией войск, системой связи и т.д., выявленные в ходе «Зимней войны», в июне 1941 г. обнажились с полной силой.

 

Такая постановка вопроса и есть та самая жестокая историческая правда, которая сегодня невыносима очень многим. Но эта правда есть. Она представляет собой сложную историческую реальность, и с ней необходимо считаться, если мы хотим знать не мифическую, а действительную историю предвоенного времени.

 

Касаясь Пакта, В.Р. Мединский закономерно ставит вопрос о характере советско-германского сотрудничества в 20–30-е гг., о сравнении двух режимов – фашистского и советского, и их лидеров – Гитлера и Сталина. Для автора не может быть никаких сомнений, что отожествлять эти режимы категорически невозможно, не исторично. Это тот сегодняшний миф, который дает аберрацию исторического зрения. Режим Сталина репрессивный. Режим Гитлера человеконенавистнический, замешанный на расизме. Это принципиально различные системы, хотя и тот и другой в одинаковой степени малоприятны для человечества. Можно добавить, что фашистский режим покоился на самодовольных амбициях немецкого бюргерства, советский режим являлся постреволюционной тоталитарной рабоче-крестьянской диктатурой снизу доверху. Социальные корни были абсолютно различны. Однако методы воплощения этих режимов были во многом сходны. «Сталин и Гитлер во многом похожи, – пишет В.Р. Мединский. – Как похожи вообще все тираны на свете. СССР в чем-то похож на Германию. Все идеологизированные государства чем-то напоминают друг друга. Но миф о тождестве Сталина и Гитлера – это миф о тождестве шерифа и бандита. У обоих в руках точно такой же "Кольт”, и оба пускают его в дело при каждом удобном случае» (с. 117-118). Как и люди, государства могут применять силу с целями совершенно различными.

 

Автор не просто исторически сравнивает два сотрудничавших режима, которые вступили в смертельную схватку на уничтожение в 1941 г., но показывает генезис гитлеризма. Фашизм, как и советская система, вырос поначалу на общей социалистической платформе. Фашисты декларировали себя как социалисты. В их пропагандисткой риторике немалое место занимала брань по адресу прогнивших западных демократий, буржуазного эгоизма. Советское руководство мнило себя также единственными толкователями социалистических идей. В.Р. Мединский отмечает, что Гитлер «научился у Ленина» сращиванию партийных и государственных структур (с. 31). Воля к власти, антидемократизм, полицейщина, репрессии – как основа политического господства – все это взял Гитлер у «нашего собственного фюрера – Ленина» (с. 33). Добавим, что основные постулаты строительства и организации НСДАП во многом перекликаются с ленинской концепцией организации партии, разработанной им в брошюре «Что делать». Но повторим – это средства. Но цель? Цель была кардинально противоположной, хотя тенденция к мировому господству, просматривалась и в контурах гитлеровского нового порядка и в троцкистско-ленинской концепции мировой революции.

 

С этих исторических позиций автор подходит и к вопросу о виновниках развязывания 2-й Мировой войны – это фашизм, Гитлер. И совершенно закономерно автор отвергает миф о равной ответственности двух режимов за начала мировой войны.

 

С болью и горечью пишет В.Р. Мединский о первых месяцах войны. О том, как немецкие танковые клинья разрывали советскую оборону, как тягучие вереницы пленных безысходно, униженные и опрокинутые, брели под дулами немецких автоматов на Запад, как десятки тысяч бойцов сидели в «котлах», а потом пробивались по лесам и топям к своим.

 

Можно здесь добавить и многое другое, что выявилось уже во время советско-финляндской войны: плохая координация войсковых соединений, отсутствие надлежащей системы связи, а также слабое вооружение, нехватка боеприпасов на отдельных участках обороны, катастрофические потери боевой техники – авиации прямо на аэродромах, танков и, конечно, живой силы. А главное – о слабой системе управления войсками на всех уровнях, вплоть до Ставки Верховного Главнокомандования.

 

Автор откровенно говорит: на этом первом этапе войны «немцы воевали лучше» (с. 41). Они были опытнее, тактически грамотнее, лучше вооружены. Их боевые части были лучше укомплектованы. Так в чем же мифы? И по поводу чего негодует автор, описывая этот первый драматический период народной эпопеи? А в том, что эта война только начиналась. А ход и исход любой войны определяется ее конечным результатом или по крайней мере результатом на ее крупных временных отрезках.

 

Так вот, обращаясь к этим первым месяцам, В.Р. Мединский пытается прежде всего выявить патриотический смысл этих дней, снять «перегрузку негативом» и найти в народной трагедии истоки будущих великих побед. Именно в это время, а точнее к августу 1941 года, убежден автор, немцы проиграли войну. Он повествует об отчаянном сопротивлении Красной Армии в боях с более искушенным противником, об упорном Смоленском сражении и других отчаянных боях, о сопротивляющихся в «котлах», измученных, голодных, и, кажется, полностью обреченных бойцов и командиров. Эти люди, эти великие жертвы привели к провалу немецкого «блиц–крига», постепенно перевели войну на долговременные рельсы, изменили ее общую стратегию и, несмотря на продолжающиеся тактические успехи противника, заложили фундамент будущих побед. Побед, которые показали, что война продолжалась, что лучше и лучше стала воевать Красная армия, что ее командиры стали искуснее, а бойцы обрели уверенность и оптимизм; советская военная техника, в конце концов, оказалась эффективнее, успешнее немецкой и осилила ее. На этом предлагает сосредоточить внимание автор и с точки зрения исторической правды, и с позиций патриотического восприятия войны в целом. Это не миф – это реальность.

 

К этому В.Р. Мединский добавляет главы, посвященные «чуду советского тыла», когда советская экономика была в короткие сроки переведена на военный лад, а полторы тысячи эвакуированных оборонных предприятий в это же время в новых, порой совершенно неприспособленных условиях, включались в производственный процесс.

 

В главе «О вине Сталина» автора ставит вопрос о личной ответственности вождя за провал первых месяцев войны. Вердикт В.Р. Мединского короток и суров:

Виновен! На Сталине лежит личная вина за тяжелые поражения и огромные потери начала войны. Почему? Просто потому, что де-факто он единолично стоял у руля. …В той же степени, в которой Победа в той войне – его заслуга… В июле 1941-го в теории – надо было расстрелять не командующего Западным фронтом Павлова, а главнокомандующего Сталина. В мае 1945-го генералиссимуса Сталина надо было наградить… (с. 179)

 

 

Одновременно автор затрагивает и проблему о выдающихся «менеджерских» способностях Сталина, которая стала сегодня притчей во языцех в наших общественных, научных и образовательных сферах. «Легко быть эффективным управленцем в закрытом неправовом государстве», – отмечает В.Р. Мединский. Но вопрос в другом: насколько эти решения единоличного «эффективного управленца» были действительно эффективными. Здесь начинаются дебри дремучие, уводящие вновь в глубину спора об эффективности системы.

 

Мифами считает автор всяческую дегероизацию действий бойцов Красной Армии, партизан, работников тыла. Целые главы книги посвящены сюжетам о массовом героизме советских людей. И здесь с автором спорить не приходится: пропаганда пропагандой; но все, кто жил в ту эпоху, помнят и знают без всякой пропаганды – героизм и самоотверженность носили массовый характер. Их дыхание овеяло весь ход Народной войны.

 

Но как быть со штрафбатами, особыми отделами НКВД, «особистами» чуть ли не в каждом воинском соединении, как быть с жестоким приказом № 227 «Ни шагу назад?» В той истребительной войне, которую навязал фашизм нашему народу, средства противодействия выбирались в соответствии с обстоятельствами. Победить можно было только так, в том числе сжигая населенные пункты в «полосе отчуждения» по линии продвижения вражеских сил (Приказ № 0428), беспощадно карая трусов, паникеров, дезертиров. Тоталитарная народная система, созданная в СССР в 20-е – 30-е гг., сопротивлялась всеми мерами, в том числе тоталитарными, диктаторскими и беспощадными. Прав был известный английский историк Д. Хоскинг в своей «Истории Советского Союза»: гитлеровский человеконенавистнический, агрессивный, беспощадный режим мог быть побежден режимом столь же решительным и беспощадным. Сама советская политическая система была хорошо приспособлена к требованиям военного времени. Обязательны ли были при этом особые отделы НКВД и штрафбаты? Это уже вопрос не к войне, а к режиму.

 

Выступает В.Р. Мединский и против ревизии народного характера войны путем преувеличения масштабов коллаборационизма, власовского движения, считая это тоже антиисторическим мифотворчеством. Конечно, коллаборационизм существовал, как, впрочем, и в других странах, оккупированных немцами. Конечно, он носил и гражданский характер, когда оставшемуся на оккупированной территории населению (а это были десятки миллионов человек) надо было просто выживать, и – военный, когда в составе антисоветских формированиях оказались десятки тысяч бойцов. И то и другое было, во-первых, естественным делом – как в случае с гражданским коллаборационизмом, а во-вторых, закономерным результатом – как в случае с военным коллаборационизмом – в связи с социальным разломом советского общества в 20–30-е гг., массовой коллективизацией, жесточайшими репрессиями. Часть населения не могла простить этого сталинскому режиму. Но В.Р. Мединский обращает внимание на другое – на недопустимость абсолютизации этих явлений, на то, что в период Народной войны порой даже крупные личные обиды отступали на второй план перед заботой о судьбах Родины. Вспомним о высоком русском патриотизме, проявленном бывшими участниками Белого движения, в том числе такими крупными фигурами как А.И. Деникин, эмигрантами – причем выдающимися, такими как С.В. Рахманинов, И.А. Бунин, Ф.И. Шаляпин. Сегодня опубликовано немало научных работ о жизни населения в условиях оккупации. Для людей это был сложный период существования. Но наряду с истыми услуженцами фашистам или людьми, отчаявшимися под влиянием тяжких обстоятельств первых лет войны и оголтелой (и надо сказать умелой) немецкой пропаганды и разуверившимися в конечной победе над врагом, основная часть населения, скрепя зубы, терпела унизительный оккупационный режим, верила, надеялась и ждала. И, в конце концов, дождалась освобождения.

 

Вспомним о многих бывших раскулаченных, «врагах народа», стойко воевавших в рядах Советской Армии. Вспомним о выдающейся патриотической миссии Русской Православной церкви. Народная война объединила всех. И это было главным.

 

В то же время вряд ли можно пройти мимо того факта, что люди, оказавшиеся в силу судеб на оккупированной территории, и после освобождения, и после войны жестко дискриминировались во многих областях жизни: выборе занятий, образовании, а в советских личных анкетах, сопровождавших каждого из нас всю жизнь, содержались беспощадные вопросы о том, был ли кто либо из родственников репрессирован и находился ли ты сам и твои близкие на оккупированной территории. Но этот факт относится уже не к характеру войны, а адресуется к режиму в целом.

 

С этих позиций подходит автор и к мифу о «благородных мотивах» действий генерала Власова и власовского движения.

 

Вполне возможно, что крестьянский сын из Нижегородской губернии Андрей Власов в глубине души не принял сталинских порядков, в том числе и беспощадную коллективизацию. Однако это не мешало ему, как и многим советским приспособленцам, в том числе и бежавшим в города уже взрослым детям так называемых кулаков, делать успешную карьеру. Но переход на сторону врага в условиях расовой с его стороны войны невозможно объяснить никакими социально-политическими соображениями. При любых режимах народ не щадил предателей. Так было в 1610–1612 гг., в 1812 г. (хотя случаи перехода на сторону противника тогда были единичны. Это при крепостном-то праве и рекрутчине!).

 

Точно так же трудно объяснить отношение режима к собственным военнопленным, вызволенным из немецкой неволи. Они отправлялись в так называемые фильтрационные лагеря НКВД. В.Р. Мединский не может мириться с этим позорным для страны-победителя явлением и находит весьма бескомпромиссное объяснение: «Эти лагеря были жестокой необходимостью. Еще и потому, что тогда еще не закончилась другая война – гражданская. Из-за линии фронта приходили и вполне идейные, настоящие враги» (с. 216). Такой подход правомерен лишь частично. Признав эту историческую посылку, мы должны будем по-иному оценить и военный коллаборационизм и его масштабы, и власовское движение: гражданская война продолжалась, одна часть народа шла против другой. И это объясняет и оправдывает многое. Нет. Я думаю, эта логика, хоть и удобна для объяснения тотального недоверия к собственным военнопленным, все же небезупречна. Конечно, через двадцать лет после окончания гражданской войны ее следы остались в сознании народа. Но надо заметить, что основная часть поверженных в этой войне либо давно оказалась за рубежами России, либо была репрессирована в 20–30-е годы.

 

Разделенное в гражданскую войну на враждующие социально-политические стороны население одновременно пополнилось новым отрядом недовольных сталинским режимом в период массовой коллективизации. И все же к 1941 году в ходе мобилизации верных режиму сил и благодаря репрессивным мерам против недовольных, а то и откровенных врагов советской власти, режиму удалось добиться относительного единства общества. Если несколько миллионов были «против», то десятки миллионов были «за». Такова была закономерность развития событий. И армия в основном рекрутировалась не за счет недовольных, а из той огромной массы народа, в том числе рабоче-крестьянского населения, которое было «за», чувствовало себя победителями. Поэтому повальная проверка военнопленных на лояльность режиму явилась не необходимостью, а отражением тупости, болезненной подозрительности режима к людям, которые во многом по вине бездарных, порой и просто преступных действий руководства страны в начальный период войны оказались в плену. Да и позднее в ходе ожесточенных боев, которые велись с переменным успехом, в плену оказались и немецкие солдаты, и офицеры, и советские бойцы. Это было нормально для масштабных и кровопролитных военных действий. Учитывая все эти условия, фильтрация людей становилась преступной визитной карточкой режима. И направлявшиеся в Сибирь многочисленные составы с освобожденными советскими военнопленными, тоскливо смотрящими из-за зарешетчатых окон глухих товарняков, становились одним из исторических античеловеческих символов эпохи, эпохи озаренной Великой Победой.

 

И, конечно, резкое и справедливое негодование автора вызывает всяческое умаление роли СССР в победе над фашистской Германией. Это умаление стало сегодня модным среди некоторых антироссийских кругов на Западе, в ряде сопредельных с Россией странах, в первую очередь на постсоветском пространстве и в бывших социалистических странах. В этот хор включаются и те, кто не приемлет сталинский режим во всех его общественных проявлениях и проецирует преступления власти на весь ход войны и ее конечные результаты. Тем более сделать это довольно легко. Здесь используются и провальный начальный период войны, и последующие грубые просчеты командования, и катастрофическая цифра общих потерь в войне, не сопоставимое с потерями ни одной из воюющих стран, в том числе и Германии, и установление последующих тоталитарных режимов в так называемых странах народной демократии. Все это так. Но суть эпохальных событий в другом. И это «другое» со страстью утверждает В.Р. Мединский: «Войну выиграли мы… Мы вершители истории… Как мы сломали хребет объединенной континентальной Европе Наполеона, так же – и объединенной Европе Гитлера» (с. 615), – пишет автор. – И это главное. И никакая «негативная перегрузка» не способна поколебать этот основной результат эпохальных событий. Удивительно, что сегодня эту простую истину, которая еще два десятилетия назад, кажется, была неколебима, приходится защищать. В.Р. Мединский так и пишет: «Победу надо защищать», независимо ни от тогдашней идеологии, ни от сути государственной системы, ни от советского пропагандистского официоза. Прятаться от самих себя не надо. Что было, то было, но победа добыта народом. И в основе этой победы лежали чувства глубокой любви к Родине, высочайшего народного патриотизма. И это главное.

 

В этой связи автор постоянно возвращается к истинной роли союзников СССР в войне, роли Ленд-лиза в окончательном сокрушении Германии.

 

Да, помощь была. Да, Ленд-лиз оказал существенное влияние на положительный исход войны. Но сама эта помощь колебалась по масштабам, темпам, как колебалась политика союзников. Основной смысл этих колебаний заключался в том, что союзники постоянно оттягивали открытие Второго фронта, обескровливая воюющие стороны для последующего своего послевоенного гегемонизма. В иной форме, в иное время продолжались «мюнхенская» политика, невнятица переговоров с СССР в 1939 г.

 

В последнее время на этот счет опубликовано немало новых, в том числе недавно рассекреченных материалов. Второй фронт был открыт лишь летом 1944 г., когда судьба войны была решена и победа СССР являлась безоговорочной. И открыт он был вовсе не с целью ускорить победу и спасти сотни тысяч жизней советских людей, а в значительной степени для последующего ограничения подавляющих политических успехов победителя. Так в действительности и случилось.

 

Автор не согласен и с оценкой появления советских войск в Восточной Европе в качестве оккупационного тоталитарного режима. Такой подход для него это также «черный миф». Приводимые В.Р. Мединским примеры указывают, что советскую армию встречали, как армию освободительницу. Это была подлинная эйфория освобождения от фашистского гнета, дискриминации, насилий.

 

Другой вопрос, что с течением времени заработали политические рычаги этого освобождения и с опорой на местные коммунистические и народно-демократические партии, возглавляемые просталинскими элементами, с опорой на достаточно широкие слои населения и, естественно, при активной поддержке сталинского руководства, стали выстраиваться тоталитарные модели новой власти в странах Восточной Европы. Но это была уже, как говорится, другая песня и к Победе в 1945 г. прямого отношения не имела.

 

Говоря о мифах, порочащих народную войну и народную Победу, автор склонен разделить мифы на «черные», «злые», которые следует разоблачать и опровергать и мифы «положительные», «белые и пушистые» (с. 641). Что касается первых, то с ними все ясно. А вот относительно вторых с В.Р. Мединским можно и поспорить. Он убежден, что «каждому народу нужны свои мифы. Мифы о своей армии, своих битвах, своих героях». Эти мифы «выполняют важную воспитательную роль: поддерживают национальный дух, осознание своей значимости, гордости за свой народ» (с. 19). Правда, какие такие светлые мифы имеет в виду автор, не совсем ясно, но сама методологическая, и, если хотите, идеологическая в своей основе посылка представляется по меньшей мере спорной. Конечно, народ, общество нуждаются в ореолах прошлого для самоутверждения в настоящем. Так было в прошлом, так обстоит дело и в настоящем. Однако народ нуждается не в сказках, не в выдумках, пусть и «светлого» свойства, а в действительно положительных исторических реалиях, в легендах, основанных на фундаменте прочных исторических фактов. Это не мифы. Это правда. Но правда исторически достоверная, прочная, эмоционально возвышенная, красивая. И она, и только она, может действительно вдохновлять, радовать, наполнять гордостью ныне живущие поколения. Эта правда, может быть и горькой, но воодушевляющей. К такой горькой, но воодушевляющей правде я бы отнес трагедию начала войны, которая, как правильно утверждает автор, похоронила немецкий «блиц-криг» и обусловила во многом последующую Победу. Важны акценты.

 

И последнее. В.Р. Мединский много и достоверно пишет о великом подвиге народа в войне, о замечательных людях, приближавших Победу. В заключительных строках книги он переносит эти оценки на весь 80-летний период советской истории: «Достижения этого периода – это НАШИ достижения» (с. 644). Здесь автор ставит точку. А зря. За этим должна бы следовать еще одна фраза, раскрывающая всю сложность и противоречивость участия народных масс в свершениях нового, советского государства – и в гражданской войне, и в попытке учредить «коммунизм» в 1918–1921 гг., и в коллективизации сельского хозяйства и раскулачивании, и в ускоренной индустриализации, и, конечно, в войнах – советско-финляндской и Великой Отечественной. И позднее – в освоении космоса, «покорении» целины, эпопее БАМа и т.д. Эта фраза могла бы быть такой: «Вместе с тем провалы, упущения, просчеты – это тоже НАШИ провалы, упущения и просчеты». Не только руководители страны, Сталин, Политбюро, КПСС, но и миллионы «простых» людей и вовсе непростых, разного уровня и компетенции были носителями, проводниками и реализаторами всего, что совершалось в стране, в том числе и во время войны. Какова была степень их компетентности, культуры, профессионализма, ответственности и добросовестности в подходе к своим делам и обязанностям. И как они хозяйничали, строили, создавали; и как они воевали в начале войны, и как научились воевать позднее. Вот это и есть, наверное, прекрасное поле для создания легенд, тех «светлых» мифов, о которых мечтает В.Р. Мединский, о великих превращениях человека в нашей советской истории, когда ведомые замечательными идеалами, прекрасными политическими декларациями люди порой действительно совершали чудеса героизма, самоотверженности и в мирной жизни, в строительстве нового общества, и в военную страду, несмотря на чудовищные цивилизационные провалы, вызванные ущербностью многих спонтанно выдвинутых и непродуманных идей и фантастических планов, общим уровнем их исполнителей, что не могло не наложить свою печать на общую историческую картину эпохи.

 

Это относится и к истории войны, где все, что совершалось, было действительно НАШЕ.

 
Комментарии экспертов
Александр Рар
Александр Рар
научный директор Германо-российского форума
Поразительно, что к 25-летию падения Берлинской стены Россия и Германия пришли с абсолютно разными нарративами, разными восприятиями произошедшего. Причем и немецкий, и российский официальный взгляд в одинаковой мере исковеркан и лишь отчасти отвечает истинному положению вещей.

 

Германия сегодня отмечает падение стены как однозначную победу Свободы над Несвободой. Все речи официальных лиц сводятся к одной идее: Берлинскую стену разрушили продемократические активисты, правозащитники, словом, гражданское общество. При этом, например, постепенно забывается вклад Михаила Горбачева, который своим, так сказать, позитивным бездействием, своим нежеланием вводить советские войска в Берлин, сыграл колоссальную роль в этом событии.
 
В России же на государственных каналах и в официальных комментариях слышится совершенно другая трактовка. Согласно ей падение Берлинской стены – всего лишь плохо продуманный политический шаг СССР, который слишком дешево «сдал» ГДР западному лагерю. В восприятии нынешней российской политической элиты падение Берлинской стены не несет позитивной символики, ни о каком освобождении от гнета здесь речи не идет.
 
К сожалению, эти два взгляда на одно событие лишь отталкивают Россию и Германию, а также Путина и Меркель лично все дальше друг от друга.

 

Владимир Евсеев
директор Центра общественно-политических исследований
Ухудшение личных отношений между Путиным и Меркель, на мой взгляд, слишком упрощенное восприятие украинского конфликта. Особых личных контактов они никогда не поддерживали. Тот факт, что политики могут общаться как на русском, так и на немецком – это только симпатичная деталь, не отражающая сути взаимоотношений между Берлином и Москвой.

 

Главная проблема кроется в том, что за последние несколько десятилетий в Евросоюзе выросла политическая элита, не мыслящая себя без союза с США. Меркель сегодня также слепо следует проамериканскому курсу в отношении украинского кризиса. Это не идет на пользу нынешнему переговорному процессу о преодолении военного конфликта.

 

Анатолий Адамишин
Анатолий Адамишин
бывший замминистра иностранных дел РФ
Главное влияние на личные отношения лидеров стран оказывает, конечно, политическая конъюнктура. Эмоции – вещь в политике, по большому счету, запрещенная. Слишком высоки ставки, чтобы личные отношения политиков могли стать главной причиной принятия больших решений. Путин и Меркель обладают достаточным опытом, чтобы это понимать.

 

Андрей Золотарев
политолог, руководитель Центра «Третий сектор» (Украина)
Комбаты, как ни парадоксально, повторяют ошибку режима Януковича. Он считал, что в парламенте должна присутствовать одна правильная главенствующая точка зрения. Это делает проблематичной нормальную работу Рады и ведет к углублению и без того серьезных расколов в украинском обществе.

 

Ведь нравится это комбатам или нет, но за идеи, с которыми выступают те же представители «Оппозиционного блока», при всех претензиях к ним, голосовали миллионы украинских избирателей. Непонимание этого как раз и сулит стране очень серьезные проблемы.

 

Владимир Фесенко
Владимир Фесенко
председатель Центра прикладных политических исследований "Пента"
Нынешний, восьмой созыв Верховной Рады может довольно быстро развалиться. Юридических оснований для роспуска этого парламента достаточно много по сравнению с прошлой Конституцией.

 

Очень нестабильная политическая и социально-экономическая ситуация в стране.

 

Вадим Карасев
директор Института глобальных стратегий (Украина)
У всех депутатов одинаковый мандат, и все они равны. Если же все будут играть на обострение и внутрипарламентскую войну, то открывать во время войны еще и внутренний фронт – это верх безответственности или даже слепое орудие в руках врагов.

 

 

Владимир Настич
Владимир Настич
иранист, Институт востоковедения РАН
Иран, как свергнул шаха в 1979 году, успел многому научиться. Основная идея у бизнесменов, да и у простого народа — вернуться наконец к нормальной жизни. Выросло целое поколение, видевшие одни потрясения. И это поколение вменяемо на редкость, даже не только по восточным меркам.

 

Во-первых, иранцы 2014 года — прагматичные люди, которые готовы налаживать контакты с любым, даже с Сирией, даже с Израилем, если те согласятся. Во-вторых, иранцы, в отличие от китайцев, простые переговорщики, если им что-то надо, они так и говорят, без хитростей. Иран для России — важная история, не менее чем Китай, просто Китай больше по объему экономики, но и Иран нельзя недооценивать. По факту это лидер своего региона, сильнее даже Турции, Россия там воспринимается проверенным партнером, так что все должно получиться. Из общения с иранскими друзьями вижу, что отношение к России априори хорошее и у политиков, и у бизнеса.

 

Владимир Димов
профессор, Институт экономики РАН
Россия — страна догоняющего развития. Мы делаем то же, что весь мир, но позже. Это значит, что для России жизненно важно иметь в партнерах не те страны, кто стоит на одном с нею уровне, а те, кто выше нас. Чтобы учиться.

 

Увы, Иран — это архаичная экономика, несмотря на модернизацию, которую они недавно провели. Это все еще сельское хозяйство в основном. Это все еще феодализм в деревне. Это никак не новая экономика. Иран не заменит ни ЕС, ни Штаты, их не заменит России даже Китай. Но хотелось бы знать, понимают ли в России люди, принимающие решения, что ставка на такие страны, как Иран, закрепит отсталость России и в производстве, и в институтах.

 

Владимир Жарихин
Владимир Жарихин
заместитель директора Института стран СНГ
Я думаю, что отношения между США и Кубой будут постепенно восстанавливаться. Кроме того, США планируют в определенной степени заблокировать расширение отношений Кубы с Россией в военно-политической области. Однако надо учитывать, что в Соединенных штатах традиционно достаточно сильная кубинская диаспора, оказывающая серьезное влияние на политическую жизнь и вообще на настроение латиноамериканских граждан, которых на юге США очень много.

 

Поэтому слишком форсированное восстановление отношений между странами при Обаме может привести к тому, что шансы демократов, за которых традиционно, кстати, голосуют не только темнокожее население США, но и латиносы, могут резко ухудшится. Потому что с одной стороны, есть геополитическое желание не допустить восстановление отношений в полном объеме между Россией и Кубой, какие были при СССР, но а с другой стороны, есть вот этот вот внутриполитический ограничитель.
 
Как именно восстановление дипломатических отношений между США и Кубой отразится на российской зоне влияния в Латинской Америке, зависит от того, в какой мере и с какой интенсивностью будет идти этот процесс. Безусловно, Куба, с одной стороны стремится восстановить отношения с США, потому что в экономическом плане это для нее было бы очень выгодно. Однако, с другой стороны, у Кубы есть свои внутриполитические ограничители. Там идет многолетняя и очень активная антиамериканская пропаганда. И так просто повернуть население и партийных ветеранов на 180 градусов не получится. Я думаю, что руководству Кубы не захочется терять имидж "Острова свободы", противостоящего американской диктатуре, который во многом создавал им симпатию и влияние в странах Латинской Америки. За несколько лет Куба точно не станет курортным островом США. Есть серьезные внутренние ограничители и в той и другой стране.
 
США предприняли этот шаг, (по нормализации отношений и восстановления дипломатических связей с Гаваной - ред.) исходя из соблюдения своих геополитических интересов. И дело не только в России, дело в том, что в целом идет формирование экономического объединения стран Латинской Америки. И они отрываются от экономического влияния США. А вынув, так называемое, самое оппозиционное звено из этого антиамериканского фронта Латинской Америки, США могут затормозить процесс экономического самоопределения этих стран.

 

Алексей Мухин
гендиректор Центра политической информации
Я считаю процесс восстановления дипломатических отношений замечательным. Куба – страна свободы и поэтому она вольна делать все, что она хочет. И если ей созданы условия для восстановления отношений с великим северным соседом, то почему бы этого не сделать, тем более, что я уверен, что соответствующие договоренности у Кубы с Россией имеются.

 

Недавно Россия простила кубе двухмиллиардный долг, и это не означает, что Москва просчиталась. Это означает, что Москва выстраивает свои отношения с Кубой, и вступила в определенное экономическое противоборство на территории вероятного противника, т.е. США. И я имею в виду Карибский бассейн
 
Попытка запретить Кубе выстраивать самостоятельные отношения с США будет гораздо губительнее, чем свобода действий кубинского руководства.
 
Это начало длительного процесса, конечно. Так, Обама, заявив, что 50 лет противостояния были бессмысленными, видимо знает о чем говорит, потому что 50 лет, конечно, даром не прошли. Речь идет об очень длительном периоде взаимного непонимания, враждебности, который даже за год не восстановишь. Поэтому я думаю, что Кубу и США ждет долгий процесс выстраивания отношений. Обама его начал, но заканчивать его точно не Обаме.

 

Евгений Минченко
Евгений Минченко
директор Международного института политической экспертизы
Первое, к чему приведет восстановление дипломатических отношений между США и Кубой, это внутриполитические последствия для США. Я думаю, что они могут несколько усилить позиции республиканцев, потому что кубинские мигранты, в общем-то, недовольны этим. Они считают, что надо добиваться свержения режима Кастро.

 

То есть ситуативно, я думаю, что это несколько ослабит поддержку демократов среди населения и несколько усилит республиканцев. Что касается политических последствий для Кубы, я думаю, что американцы будут готовиться к транзиту режима, после того как по физическим причинам Братья Кастро не смогут больше управлять страной.
 
Что касается геополитики, то я думаю, конечно, на этом фоне может ослабнуть связка Россия и Куба. Я думаю, что Куба будет далеко не таким верным соратником России, как она была до этого. И это будет создавать, конечно же, проблемы Венесуэле, которая, собственно, в связке с Кубой тоже играет роль. Я думаю, что это создает проблемы как минимум России и Венесуэле.

 

Критик 17 января 2013 10:26 цитировать
Судя по уровню цитат и самому тексту рецензии, книжка В.Р.Мединского (ух, с отчеством!) адресована детям младшего, максимум среднего школьного возраста. Либо представляет из себя псевдонаучное, псевдо- же патриотичное б/чтиво.
Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив