Синергийная перспектива грядущего миростроительства

10 октябрь 2011
Автор:
История представляет собой сочетание двух сущностно противоположных, но системно связанных между собой принципов изменчивости и преемственности.  

Исторический процесс формируется, как известно, в категориях прошлого, настоящего и будущего. Отсутствие изменений означает упразднение перспективы общественного развития (будущего), отсутствие преемственности – ее ретроспективы (прошлого). Любой из описанных случаев означал бы «конец истории». Это определяет и задачу акцентированного рассмотрения указанных принципов в качестве парадигмальных основ исторического процесса.

 

Преемственность и изменчивость, взятые в качестве категорий общественного бытия, реализуются соответственно через феномены традиции и модернизации. Положенные в основу системообразования исторических сообществ они предстают в формате традиционализма и модернизма. Целевая установка предпринятого исследования заключается, таким образом, в анализе глобального социального развития человечества в дискурсе традиционалистко-модернисткой категориальной рефлексии. Рабочей гипотезой прогностического содержания является представление о синергийности, как новой грядущей стадии исторического процесса, синтезирующей на новой парадигмальной основе потенциалы традиционализма и модернизма.

 

Абсолюцитизованный и доведенный до своего логического предела модернизм трансформировался в постмодерн. Оба этих состояния есть две фазы единого модернизационного процесса. Несмотря на общее генетическое основание, на настоящее время они выступают в качестве антагонизменных принципов. Стратегия успеха в борьбе с постмодернистской угрозой видится в союзе модернизма и традиционализма. Теория синергийного традиционалистско-модернистского строя может стать идеологической платформой такого альянса.

 

Переход к новому синергийному миропорядку не есть вид утопических мечтаний. Контуры будущей системы вызревают в недрах существующего общества. Задача заключается в их распознании за ширмой устоявшихся модернизационных стереотипов.

 

Исторический циклизм против линейной стадиальности

 

Симптомов происходящей ныне глобальной системной трансформации предостаточно. На фиксации их построена теория постмодернизма и других «пост»-концептов. Само мышление в категориях «пост» обнаруживает дефицит новых системных идентификаторов. Нельзя же признать удовлетворительным обозначение системы как некой реальности, которая наступает «после модернизма». Упорное вот уже треть столетия оперирование пост категориями указывает на методологический тупик эволюционистского дискурса. Оно означает, что сущностное понимание новой модели мироустройства не достигнуто. При постижении сущности этой системы не было бы, соответственно, проблем и с ее номинированием.

 

На настоящее время сложилось два основных подхода в определении историософского содержания постиндустриальтного общества. Первая связана с теоретическими разработками Д. Белла. Историческая модель в ней определяется схемой линейного стадиального прогресса. Зачастую она преподносится в качестве единственной версии объяснения генезиса постиндустриализма. Однако существует и принципиально иная историческая схема построения постиндустриального мира, определяемая рассмотрением его в ракурсе циклического восхождения. Формирование данного подхода связывалось, в частности, с трудами французского экономиста и социолога Ж. Фурастье. Обращалось внимание, что признаки постиндустриального уклада (замена классового деления профессиональными корпорациями, возвышение управленческой миссии университетов, пригородный образ жизни, элитаризация) во многом повторяют парадигмальные черты средневекового общества. В отличие от сторонников белловского направления Ж. Фурастье указывал даже в качестве одной из основополагающих характеристик постиндустриального развития реабилитацию религиозного и религиозно-мистического опыта, что напрямую соотносилось со средневековой традицией. Понятно, что истолкование постиндустриализма в качестве «нового средневековья» отражает принципиально иные, в сравнении с моделью стадиального прогресса, управленческие установки.

 

В противоположность однолинейному постмодернистскому концепту нами утверждается, что грядущая стадия мироустройства не обладает принципиальной исторической новизной. Она нова лишь в том смысле, что каждое явление исторически новационно. Парадигма же ее формируется как синтез моделей общества традиционного и модернизационного типов. Последовательно проведенная до своего логического завершения модернизация приводит к самоотрицанию. И вот уже на новом циклическом витке развития за декорациями модерна и постмодерна угадываются контуры «нового средневековья».

 

Трехстадиальная инверсия – традиционализм – модернизм – синергия - прослеживается по совершенно различным сферам общественного бытия.

 

Стимулированное управление: экономика синергийного типа

 

Традиционная модель экономической организации представляла собой жестко регулируемую систему хозяйствования. Управление доводилось до уровня детальной регламентации. Производственная эффективность принудительно организованного труда была сравнительно невелика. В этой связи исторически обусловленным представлялся процесс дерегулируемости экономики.

 

Идеологема свободного рынка составила парадигмальное видение экономической деятельности эпохи модернизма. На практике абсолютизация свобод в сфере экономики обернулась набирающими масштабы мировыми кризисами. Под впечатлением от их разрушительного воздействия экономисты и политики заговорили о необходимости государственного экономического управления. Однако возрождение директивы управленческих механизмов оказалось в новых условиях мало перспективным.

 

Переход к синергийной фазе развития предполагал усложнение управленческих механизмов, а отнюдь не упразднение самого управления. Визуально роль государства в экономике нивелируется, но фактически она непомерно возрастает. Рычаги управления превращались из директивных ремней в невидимые нити. Основной смысл предполагавшейся трансформации заключался в переориентации от метода директивы к методу стимула. Даная задача была несоизмерима сложней в реализации, чем традиционная схема управления. Она предполагала не только формализацию воли правительства в виде указов и постановлений, но и формирование контекста, побуждающего человека к принятию запрограммированного решения. Хозяйствующий субъект не принуждался, а стимулировался. Государство перемещалось с авансцены экономики за ширму, расширяя при этом поле своего функционирования.

 

Именно такая стратегическая трансформация системы государственного управления экономическим развитием была в конце второго тысячелетия осуществлена на Западе. Россия, как известно, пошла по прямо противоположному пути, не только не построив управленческой модели, соответствующей обществу постиндустриального типа, но и разрушив ту, которая соотносилась с экономикой индустриализма.

 

Система национальных экономик современных стран Запада весьма далека как от прямого дирижизма, так и от саморегуляции. Государственно- управленческие механизмы точно инкорпорированы там в структуры рыночного хозяйства. Реминисценция модели директивного социализма может создать иллюзию о минимизации управленческих функций государства в западных странах. В действительности же эффект отсутствия вызван существенным повышением качества управления в постиндустриальном мире. Высшее управленческое искусство заключается не в том, чтобы заставить человека действовать соответствующим образом, а создать такие условия, когда он сам придет к выводу о целесообразности такого действия, воспринимая решение о его совершении как свое собственное. Вообще от прямого управления Запад перешел к стимулированному.

 

Не директива, а стимул ныне является основным управленческим инструментарием. Понятие «невидимой руки», которое использовал А. Смит в применении к саморегулирующемуся рынку, могло бы быть переадресовано теперь к современным западным государствам.

 

В тех странах, которые достигли постиндустриальной фазы развития, значение государства, ввиду усложнения системных управленческих задач, только возрастает. Характерно, что мировыми лидерами по масштабности государственных интервенций в экономической сфере выступают западные высокотехнологические страны. Участие государств в жизни развитых общественных систем Запада, если судить по их долевому представительству в формировании ВВП, возросло за последнюю треть XX в. более чем в 2 раза. Экономический прорыв последнего времени ряда стран регионов Южной и Восточной Азии также коррелирует с возрастанием в них роли государственного участия. Усиление государственнического компонента в национальных экономиках в целом может быть определено как тренд современного развития мира.

 

Еще более очевидным представляется государственнический вектор развития западных стран в долгосрочной перспективе. Доминирующее положение экономики Запада в современном мире формировалось, таким образом, на пути усиления масштабов государственного фактора. Только в России, в противоположность указанной мировой тенденции, развитие осуществляется в прямо противоположном направлении>.

 

Реальные экономические системы, в диссонансе с экономическим моделированием, имеют синергийный характер. Понятие хозяйственной многоукладности, о которой В.И. Ленин писал как о специфической черте развития капитализма в России, может быть в действительности применено к любой из национальных экономик. Теории «чистого рынка», как ранее «чистого капитализма» и «чистого социализма», представляли собой весьма умозрительные конструкции. Их моделирование определялось главным образом идеологическими соображениями, а не реалистическим описанием.

 

Социальное государство как транслятор социального гуманизма

 

Традиционая модель в ее социологическом измерении представляла собой законсервированную общественную систему. Инструментарием консервации выступал механизм сакрализуемых табу. Действовал принцип социального патернализма. Его воплощением на уровне низовых общественных структур являлся феномен общины. Императивом общинного миропонимания являлась категория социальной справедливости, как некий вариативно трактуемый идеал утраченной примордиальной традиции. Прикрепляя человека функционально к определенному социальному состоянию (в этом и состоял смысл установления «крепостного права») традиционная система легитимизировала неравенство возможностей.

 

Историческим антитезисом по отношению к ней явилась модернистская модель социально мобильного общества. Лозунговая формула Великой Французской революции «Свобода! Равенство! Братство!» несла в себе заряд отрицания структурной сложности «цветущего Средневековья». Групповые идентичности разрушались, будучи переакцентированы на индивидуальные. Реализовывался принцип всеобщности социальной конкуренции. Безусловно, конкурентная борьба явилась на определенном этапе катализатором общественного развития, расконсервировала сознание человека, сформировала новый исторический тип деятельности личности.

 

Однако возведенная в абсолют конкуренция всех и каждого обрекает саму систему на состояние внутренней организменной деструкции. Социум поражается различного рода антагонизмами. Перед ним встает реальная перспектива распада. Спасительным выходом в данном случае выступает институционализация социального государства. Построение его соотносится с третьей синергийной стадией исторических инверсий. Синтез здесь заключается в соединении традиционалистского компонента государственной опеки с модернистской социальной мобильностью. Абстрактная категория социальной справедливости замещается конкретизированным императивом социального гуманизма.

 

Новые императивы государственности

 

Политическая парадигма традиционного общества выражалась моделью пангосударственности. Реальных ресурсов для проведения политики этатизма у государства, впрочем, недоставало. Однако пангосударственность в данном случае заключалась не в управленческих возможностях, а в отсутствии разграничения политической и приватной сфер. Основным управленческим механизмом в традиционном обществе, помимо действия самой традиции, являлось прямое государственно-общинное принуждение. Правовая неограниченность государственной власти закреплялась посредством ее сакрализации. На практике это зачастую оборачивалось режимами кровавых автократов. Череда безумцев на престолах заставляла переосмыслить феномен политической легитимности. Система иерархической подчиненности вступила в состояние кризиса.

 

Модернизационный этап устанавливал дифференциацию государственных и общественных институций. В противоположность эпохи пангосударственности субъектность государства теперь ограничивалась. Новая минимизированная роль государства выражалась метафорой «ночного сторожа». Идеи сдерживания потенциального государственного произвола нашли отражение в концептах «гражданского общества» и «разделения властей». Само государство из высшей силы, сакрализованной этиологией божественной харизмы, переосмысливалось как продукт общественного договора.

 

Однако разгосударствленное общество оказалось неспособным к самоорганизации при необходимости реагирования на внутренние и особенно внешние вызовы развития. Обнаружилось наличие широкого спектра общественно значимых функций, взять на себя которые по силе лишь институту государства.

 

Этатистские альтернативы либеральному модернизму в виде фашисткой и коммунистической систем являлись в своем сущностном значении не построением нового строя, а завуалированной попыткой реанимации старой традиционной модели. Не случайно к гитлеровской и сталинской трансформациям все чаще в последнее время применяется дефиниция «консервативной революции». Для новой синергийной системы ни этатистская, ни либеральная рецептуры государственного режима не приемлемы.

 

Государство возвращает себе активную управленческую роль, но делает это не явно в визуальном отношении. От прямого принуждения в традиционном сообществе оно переходит к механизму косвенного мотивационного управления. Управленческие нити становятся невидимыми. Новым ориентиром для государства оказывается формула Ф. Фукуямы – «меньше, но сильнее».

 

Демократия как фантом: безопасность ценнее свободы

 

Демократические электоральные процедуры оказываются не более чем фарсом. Разработка и практическая апробация технологий манипуляции массовым сознанием делают государственную власть столь же всемогущей, как у автократов древних и средневековых царств. Если политические предпочтения электората могут быть запрограммированы (как это, к примеру, случилось на президентских выборах в России в 1996 г.), то о какой демократии может идти речь? Либеральная демократия как политический феномен ушла в прошлое, соотнося свой уход с закатом эры модернизма.

 

Исторически модернизм выступал как антитеза. Ввиду этого ценностный модернистский набор имел значение, прежде всего, в качестве отрицания. С разрушением отрицаемой им системы его собственная смысловая конструкция рассыпалась. Поднятые на щит Французской революции принципы «свободы», «равенства» и «братства» были взяты за основу трех исторически реализованных моделей модернизации – либеральной, коммунистический и националистической. Весь содержащийся в них призывный пафос направлен был против признаков традиционалистской системы – крепостной несвободы, аристократическго иерархизма, сословно-корпоративной гетерогенности. Прошла пора столетий и борьба с традиционализмом деактуализируется. Универсализуемые прежде ценности утрачивают свое было значение. Кому теперь, к примеру, в реальности нужна политическая свобода? Оставаясь по инерции лозунгом партий, она к числу разделяемых массами ценностей не относится. Гораздо более важна для западного обывателя безопасность. Свободы могут быть с легкостью отданы в обмен на гарантированное безопасное существование.

 

Взятые на щит политики западных государств демократические ориентиры все в меньшей степени отвечают ценностному набору обыденного человека Запада. Демократия в своем идеальном значении есть, безусловно, политический идеомиф. Длительный рост популярности демократических ценностей соотносился с процессом устранения ограничителей демократизма в виде различного рода цензовых барьеров. Но когда, казалось бы, все препятствия были устранены, обнаружилось, что реальное практическое воплощение власти народа есть утопия. Демифологизация демократической идеи обернулась ее десакрализацией. Политический индифферентизм явился доминирующим умонастроением в сфере политики. Доведенный до своего логического предела полный отказ населения от участия в выборах способен упразднить и сам институт демократии. Электоральная активность на настоящее время поддерживается во многих странах исключительно за счет шоу – технологий. Но и это не помогает. Достаточно сказать, что в США, позиционирующихся в качестве «величайшей демократии» в национальных выборах в среднем принимает участие менее половины американских избирателей (49,1%).

 

Закрытие элитаристских ротаций

 

Элита в традиционном обществе кооптировалась по критерию кровнородственной принадлежности. Элитаристский круг составляла наследственная аристократия. Кровнородственная модель кооптации переносилась на все существующие социальные структуры, включая общины и профессиональные корпорации. Рудименты этой системы обнаруживаются по сей день в клановых иерархиях стран Востока. Однако отбор лучших при таком ротационном принципе был весьма затруднен. К тому же замкнутые в брачном отношении внутри себя группы элит от поколения к поколению физически вырождались.

 

Для повышения эффективности управленческого класса требовался приток свежей крови. Это было достигнуто посредством упразднения кровнородственных ограничителей. Лейтмотивом петровского модернизма стала в данном отношении борьба с традицией московского местничества. Табель о рангах и кооптации в управленческий класс выходцев из Европы являлись приемами ломки прежней элитаристской модели.

 

Новая модернистская эпоха устанавливала принципы открытой ротации. Знаменитая «американская мечта» наиболее точно отражала ментальность модерна. Формируется идеология «общества равных возможностей». Распространяется идеомиф, будто бы каждый живущий в «свободной стране» (спектр «свободных стран» при этом варьировался) может взойти на элитаристский Олимп. Открывались шлюзы для притока во власть представителей низовых и маргиналистских ниш общества. В России новый принцип элитаристских ротаций был идеологически закреплен доктриной о «диктатуре пролетариата».

 

Открытость системы обернулась в итоге ее охлократизацией. Установленный механизм отбора выдвигал в элиту не самых талантливых и нравственно безупречных, а наиболее беспринципных, не обремененных глубокой интеллектуальной рефлексией, контролируемых посредством наличия некого неоглашаемого «черного пятна» в биографии. Ротационная открытость ставила элиты под «дамоклов меч» перманентных кадровых революций. Задачи самосохранения обусловливают создание барьеров сдерживания свободы ротаций.

 

Система отбора элит вновь становится закрытой. Парадигмы формирования высшего общественного класса вновь составляет наследственная принадлежность. Государственное управление сосредоточивается в руках несменяемой технократической корпорации. Периодически, поддерживая иллюзию демократизма, происходит смена высшего политического истэблишмента, при том, что элитаристкий класс в целом остается в своем прежнем статусном положении. Существовавшие прежде ниши формирования контрэлит к настоящему времени фактически во всех странах искоренены. При декларируемой открытости реальная кадровая альтернатива отсутствует.

 

Безусловно, лишенная сакрального ореола и традиций сословно-корпоративного существования новая наследственная олигархия существенно отличается от аристократии традиционных сообществ. Но если следовать дальнейшей логике циклизма системных трансформаций, то в целях легитимизации своего положения именно неоаристократические круги будут особо заинтересованы в имплементации идеи синергийного традиционализма. Парадокс метаморфозы? Но лейтмотив сущностных перерождений заложен в самой природе исторических циклов. Смогли же, к примеру, бывшие варварские короли взять на себя в свое время высокую культуртрегерскую миссию.

 

Новый национализм

 

Традиционное общество было этноцентрично. Несущая конструкция самоидентификации выражалась дихотомией «свои - чужие». Образ врага конструировался через этнические (или этноконфессиональные) идентификаторы. Доминирующими в традиционном сознании являлись установки «племенного национализма». Для своего времени они сыграли важную роль как фактор национальной самоидентификации. Однако в связи с процессом расширения межэтнических коммуникаций стереотипы этноцентризма стали препятствием дальнейшего интегративного развития мира.

 

Первая их историческая ломка связывалась с генезисом мировых религий (буддизм, христианство, ислам). Адресация к этносу замещалась в них адресацией к человечеству. Поднималась на щит идея религиозного космополитизма. В этом своем компоненте мировые религии, оставаясь традиционалистскими учениями, выступали предвозвестниками модернизма. Парадигма космополитизации ограничивалась в них конфессиональными рамками.

 

Модернизационнная глобализация установила новую буржуазную версию космополитизма. Впрочем, модернизм далеко не всегда соотносился c интернационализмом. Часто в модернизационных целях использовалась национальная карта. Под вывеской государства – нации осуществлялось уничтожение этнических традиций. Гражданская идентичность подменяла этнокультурную и этноконфессиональную. Не случайно, зарождение концепта государства – нации связывается с Великой Французской революцией, идейно позиционируемой в антагонизме к идущим из глубины веков традициям, включая традиции этнические. Стоит ли удивляться в этой связи провозглашаемому современному кризису национального государства?

 

Национальной в подлинном смысле слова эта модель модернизационной государственности никогда не являлась. Отсутствовало главное – национальные традиции. Однотипность существования гражданских наций нивелировало различия между народами, ведя их по пути унификации.

 

Однако национальная принадлежность не есть лишь культурная производная, а одно из имманентных проявлений природы человека, глубин его психики, восходящих, вероятно, к этническим особенностям генокода. Унифицирующая глобализация не могла не вызвать реакцию национального отторжения. Мир оказался охвачен волной нового национализма. Пока еще он существует как контркультура. Однако ряды националистов ширятся год от года. На уровне массового сознания, если судить по различным опросам общественного мнения, он уже вытеснил характерные для модерна унификаторские ракурсы видения национального вопроса.

 

Новый национализм, в отличие от племенного, не ограничивается замкнутыми локалитетами, будучи имплементирован в планетарную модель миростроительства. Конечно, национализм не является сам по себе выражением синергийного устройства общества. Но он есть симптом грядущей трансформации. На базе соцветия рассредоточенных по странам движений за национальную идентичность будет выстраиваться система многополярности мира. Этническому моноцентризму традиционных сообществ противопоставляется в данном случае этнический полицентризм синергийной эпохи.

 

Новое индивидуальноориентированное производство: деконвейеризация

 

При мегаисторическом масштабе измерения в схематику триадного цикла выстраивается также процесс смены технологических укладов. В соответствии с ними менялись ориентиры производственной деятельности.

 

Производство в традиционном обществе было сориентировано на индивидуального потребителя. К примеру, в Европе таким потребителем по отношению к крестьянам чаще всего выступал феодал. В традициях ремесленнического мастерства было изготовление «шедевра». Товар такого рода имел эксклюзивный характер. В виду эксклюзивности производства каждая профессиональная корпорация обладала неразглашаемыми и сакрализуемыми секретами мастерства. Мастерству не просто обучали, в него ремесленника – неофита посвящали, также как посвящали в высшие знания. Что из себя представляли профессиональные корпорации, можно получить понимание по сохранившимся в эпоху модернизма в существенно модифицированном виде общинам «вольных каменщиков».

 

Однако существующая система не могла обеспечить решения задач организации широкого массового потребления. Происходит сначала мануфактуризация, а затем и индустриализация производства. Машина нивелирует фактор профессионального искусства. Закрытые профкорпорации цехового типа разрушаются. Формируется новая социальная категория – рабочий класс. Модернизм формирует парадигму конвейеризации. Труд создателя материальной продукции обезличивается. Обезличен и конечный потребитель произведенного товара. Изделие создается теперь не для конкретного заказчика, а для общества в целом. Шедевр заменяется на ширпотреб. Количество и дешевизна явно доминируют над качеством.

 

Переход к синергийному этапу развития обусловливается в данном случае возрастающими запросами потребителя. Стандартизированные товары и услуги рассматриваются уже как признак производственной архаики. Вновь формируется бренд товарного эксклюзива. Происходит очередная смена технологического уклада, связанная с внедрением технологий постиндустриального типа. В структуре экономической занятости населения осуществляется переориентация от вторичного промышленного сектора экономики к третичному – сервисному. Специфика производственной деятельности на новом этапе определяется ее клиентоориентированностью.

 

Синтез синергийной стадии развития заключается в соединении парадигм массового и индивидуального производства. Современный производитель товаров и услуг, с одной стороны, ориентирован на наличие массового спроса, с другой, на реализацию поступающих в рамках его индивидуальных запросов.

 

Новое надомное производство

 

С трехстадиальной инверсией технологических укладов связывался исторический цикл развития такого, казалось бы, тривиального феномена, как «рабочее место». Ремесленное производство в традиционном обществе имело дисперсный характер. Кварталы ремесленников могли объединять их по месту жительства, но не по организации самого труда. В лучшем случае речь шла о наиболее упрощенных формах кооперации. Надомное производство составляло парадигму трудовой кустарной деятельности в эпоху традиционного общества.

 

Мануфактура и фабрика привели к структурному разграничению «дома» и «работы». Возникают нормативно формализованные понятия «рабочего места» и «рабочего времени». На работу теперь надо было «идти» в буквальном физическом смысле слова.

 

Модернизм выдвинул парадигму концентрированного производства. Каждому трудящемуся в рамках этой концентрации отводилась определенная ниша пространства. Континуум рабочего места варьировался в зависимости от цивилизационного контекста.

 

Развитие системы связи и, прежде всего, интернет явилось одним из главных факторов новой деконцентрации производства. Понятие «рабочее место» теряет свою прежнюю актуальность. Профессиональная деятельность вновь приобретает черты «надомного производства». «Надомность», впрочем, не означает дисперсности. Труд пространственно рассредоточенных производителей связан посредством современных коммуникационных инфраструктур в функционально интегрированный процесс производства. Пока еще, впрочем, для большинства профессий «рабочее место» соотносится с парадигмой индустриальной эпохи, но мы в данном случае говорим о тренде.

 

Отраслевая интеграция и односубъектное производство

 

Сам производственный процесс в традиционном обществе стадиально ограничивался ремесленной мастерской. Ремесленник создавал изделие готовое к употреблению, беря на себя все фазы его производства. Он по большому счету не зависел от производственной конъюнктруры деятельности других профессиональных корпораций.

 

Эпоха модерна упразднила фигуру самодостаточного ремесленника. Кастово-цеховая профессиональная замкнутость подверглась разрушению в процессе специализации. Рабочий производил лишь одну из операций многостадиального процесса производства. Производственная деятельность становилась многостадиальной и многосубъектной. К. Маркс рассматривал многостадиальность капиталистического производства как одно из проявлений феномена «отчуждения».

 

Современный уровень развития компьютерных технологий позволяет говорить о возможности возвращения к парадигме односубъектного производства. Стадиальность профессиональных специализаций нивелируется посредством функциональной усложненности программного обеспечения. Пока это еще, впрочем, футурологическая перспектива. Однако уже сейчас очевидно, что научно-технические инновации должны привести в конечном итоге и к общественным трансформациям.

 

Эпоха цивилизации в истории человечества по-видимому близка к завершению. Наступает время отраслевой интеграции. Все более весомое значение в экономике развитых стран занимают крупные интегративные компании холдингового типа. Их долевое значение в экономических системах США, Японии и Германии составляет более 1/3 промышленного производства, боле ½ внешней торговли, более ¾ патентов и лицензий на высокие технологии.

 

Новая ресурсная парадигма

 

Цикл гегелевской диалектики — тезис – антитезис – синтез - прослеживается и при рассмотрении исторической смены ресурсной базы развития. Основным ресурсом для традиционного общества выступала мышечная сила самого человека. Человеческий фактор в структуре ресурсной базы являлся доминирующим, хотя и выражался главным образом в применении физической силы.

 

Технический прогресс создавал новую реальность. Архаические формы труда стали со временем заменяться машинным производством, предполагающим смену ресурсного обеспечения. Машина не могла функционировать без соответствующего энергетического сырья. Переход от мышечной энергии человека к топливной энергии сырья составил парадигму модернизационной инверсии в ресурсной сфере. Он составил парадигму промышленного переворота и являлся решающим фактором процесса индустриализации. Открывается эпоха сырьевой конкуренции. «Ее величество нефть» обнаруживается за ширмой многих военных конфликтов и различного рода политических зигзагов.

 

Однако наука уже вплотную подошла к порогу обеспечения массового промышленного перехода на возобновляемые источники энергии, такие как энергия Солнца. Уже сейчас в Дании фактически пятая часть потребляемой электроэнергии связана с нетрадиционными видами источников. Это должно обернуться глобальной ресурсной революцией, способной обрушить экономику многих современных стран, включая Россию, связавших свое развитие с уходящей в прошлое модернистской платформой богатства полезных ископаемых. На первое место в синергийной модели экономической организации высокоразвитых государств вновь, как и в эпоху традиционного общества, выходит ресурс человеческого капитала. Новое же заключается в том, что в отличие от архаического периода он измеряется не в мышечной силе, а в интеллектуальном потенциале человека.

 

Деурбанизация

 

Циклическим изменениям подверглась инфраструктура среды человеческого обитания. Традиционное общество было по преимуществу аграрным. Соответственно, подавляющее большинство населения проживало в деревнях. Антагонизма между городом и деревней еще не существовало.

 

Конфликтные отношения меду ними впервые складываются в условиях кризиса феодального строя в Западной Европе. Города выступали проводниками идеологии буржуазных свобод, тогда как деревни стояли по преимуществу на позициях консерватизма. Модернизм выдвинул парадигму урбанизации. Массовые миграции в города соотносились с процессом индустриализации. Противоречия между городом и деревней получили социально экономическое выражение. Сложность абсорбции бывших крестьян к городскому укладу мог преломляться в революционных потрясениях, как это случилось в России. Актуализация указанных противоречий в странах третьего мира привела даже к переосмыслению концепта о международном империализме, как противостоянии «мировой деревни» и «мирового города».

 

Однако возрастающие требования к качеству жизни вступали все в более ощутимые противоречия с условиями городского существования. Прежде всего, они определялись критерием экологичности. Одним из индикаторов завершения эры модернизма явился феномен деурбанизации. Преимущественно деурбанизационная волна охватила на первом этапе те страны, которые исторически наиболее далеко продвинулись в реализации модернизационной парадигмы развития.

 

Автомобильная революция создавала возможность для двухнишевого существования: работа в городах, проживание – за пределами индустриальных агломераций. Следующим этапом, как реакция на вызов перманентных дорожных заторов, очевидно, явится перемещение в пригороды и ниши служебной деятельности. Коммунистическая профетика стирания различий между городом и деревней уже сейчас в ряде стран Запада является реализуемой реальностью.

 

Традиционное общество созывало особую семиосферу дома. Модернизм подверг ее частичному разрушению, сформировав новый феномен повседневного существования – «квартиру». Наконец, на третьей синергийной стадии парадигма собственного «загородного дома» частично восстанавливает свое былое значение в иерархии аксиологических ориентиров.

 

Новая парадигма собственности

 

Логика циклизма исторических трансформаций вступает в противоречие с концептом ретроспективной универсализации института частной собственности. В действительности, в своем современном правовом и философском понимании он обнаруживается в довольно ограниченном количестве исторически существовавших сообществ. По сути, при универсализации частнособственнических отношений историография сталкивается с экстраполяцией модернизационной парадигмы на домодернизационные периоды истории.

 

Для традиционного общества доминирующем типом владения землей являлась государственно-общинная собственность. Коллективистский императив определял парадигму собственнических отношений. Коллективная собственность, которую К. Маркс относил к доклассовому обществу «пещерного коммунизма», сохраняла свою доминирующую роль по существу в каждой из древних и средневековых цивилизаций. «Земля Божья», – полагали русские крестьяне, а потому, следуя этому пониманию, ничья в человеческом смысле. Частная собственность для мировоззренческого контекста традиционного общества была не приемлема.

 

Возникнув в специфических условиях ломки феодального строя в Европе, она была затем, по мере глобализации западного влияния, перенесена на почву иных цивилизационных систем. Генезис частной собственности связывался с противопоставлением ее как буржуазной альтернативы системе вассально-ленных владений. Историческое значение введения данного института определялась задачами повышения заинтересованности в результатах труда, развития индивидуальной предпринимательской инициативы.

 

Страны догоняющего типа модернизации использовали зачастую рецептуру национализации. Однако и эта собственническая парадигма, используемая как механизм концентрации ресурсов, существенно отличалась от традиционалистской – общинной.

 

Современный тип доминирующей в экономике развитых стран собственности существенно отличается от ее классического частновладельческого образца. Формируется новая собственническая парадигма. То, что теперь называется частной собственностью, в действительности могло бы быть названо и собственностью коллективной, будучи представлена в формате различного рода акционерных и партнерских предприятий. Даже в США, традиционно позиционируемых в качестве оплота либерального капитализма, доля индивидуальных предприятий в масштабах экономической деятельности всех негосударственных корпораций не превышает и пяти процентов.

 

Ноосферное миропонимание

 

Одним из важнейших индикативных оснований смены аксиологических парадигм указанной триады исторических трансформаций явилась отношение человека и природной среде. В традиционном обществе оно определялось установкой адаптивизма. Локальные традиции народов во многом выполняли функции адаптационного механизма. Посредством их вырабатывался оптимум существования человека в определенном географическом локалитете. Отсюда различия традиционных культур, коррелирующих с различиями природно-средовых условий.

 

Задача использования сырьевых ресурсов обусловила изменение экологических императивов. На смену «гонической» культуре (возникновение нового как рождение) традиционного общества приходит «ургийная» культура модерна (возникновение нового как производство). Формируется модернистский тип человека – преобразователя. Однако все возрастающая динамика ургийности вплотную подвела человечество к порогу глобальной экологической катастрофы. Перед ним в не столь отдаленной перспективе замаячила реальная угроза самоуничтожения.

 

Синергийным ответом на вызов исчерпавшего себя модернизма явилось выдвижение парадигмы ноосферного миропонимания. Пока оно не достигнуто, то изменение подходов к экологии в наиболее высокоразвитых странах – налицо. Деиндустриализация явилась экологической панацеей. Создание новых неиндустриальных технологий позволило формулировать задачу формирования инфраструктур и введения в практику массового употребления технических образцов экологически безвредного функционирования. Чистота среды обитания все в большей степени поднимает свой рейтинг в иерархии ценностных предпочтений.

 

Новое имперское строительство

 

В соответствии с указанной исторической инверсией изменялись принципы формирования геополитической конфигурации мира. Геополитика древнего и средневекового мира выстраивалась в парадигме имперостроительства. Империя являлась исторически государственной моделью, посредством которой осуществлялась оформление цивилизационного существования. Имперская форма государственности находилась на более высоком организационном уровне, нежели этническая. Какая из цивилизаций не выдвинула в то или иное время собственной версии построения империй?!

 

Модернизм, напротив, эксплуатировал карту имперской дезинтеграции. Модернизационная эпоха прошла под знаменем «гибели империй». Идея имперостроительства замещалась концептом «национального государства». Следуя этой логике, каждая нация должна была в итоге обрести собственную государственность. На практике это должно было обернуться глобальной политической деструкцией.

 

Основные конфликты современного мира есть по своей сущности следствие универсализации идеи национального государства. Сейчас многие аналитики пишут даже не то, что о кризисе, а об историческом отмирании национальных государств. Им возражают, ссылаясь на возрастание регуляционной роли государственной власти для современного общества. В этой дискуссии, очевидно, смешиваются понятия национальное государство и государство как таковое. Кризис национальной государственности указывает не на неоанархистское упразднение государственных институтов, а на необходимость смены государственнического формата.

 

Новая кратополитическая реальность формируется ТНК. Обычно она противопоставляется модернистской кратополитике национальных государств. Но это может означать, что создается новый тип транснациональной государственности. Восстанавливается парадигма имперостроительства. Речь, естественно, идет об империях нового типа, интегрируемых, прежде всего, посредством экономических механизмов. Уже сейчас ведущие геополитические субъекты современного мира вполне могли быть номинированы в качестве систем неоимперского типа.

 

Новая семиотическая реальность

 

Несмотря на широкую концептуальную вариативность, триада исторических парадигм прослеживается даже применительно к слабоформализуемой сфере художественной культуры. Дорефлективный традиционализм в качестве основной структурной единицы искусства оперировал символом. Традиционная народная символика восходила к магической практике. Ее дешифровка составляла ритуал эзотерического посвящения. Посредством символизма закреплялось действие традиций. Уместно было говорить об особом семиотическом типе мышления домодернистского человека.

 

Однако разрыв семиотической и онтологической реальностей приводил в социальном плане к противостоянию корпорации посвященных – истолкователей и широких профанных слоев населения. Реформация явилась историческим протестом не только против института Церкви, как таковой, а самого принципа эзотерики. Утверждение протестантизма ознаменовало начало процесса культурного омассовления.

 

Первым этапом модернизационной трансформации в искусстве явилась доминация принципа реалистичности. Эксплицитная сложность семиотических конструкций упраздняется. Формируется новый тип мышления, выстраиваемый в соответствии с критерием рациональности. Рациональность, впрочем, замещается в дальнейшем рассудочностью, а реалистичность утилитарностью.

 

Выдвинув парадигму омассовления, модернизм приводит культуру к тупику сензитивности. Биологически инстиктивизм и интеллектуальная редукция стали отличительными чертами массовой культурной. Высокая культура оказалась перед угрозой полного уничтожения.

 

Контрреакцией на восстание масс явилось зарождение ряда художественных направлений, содержательно ориентированных на восстановление значения символа в своем прежнем структурообразующем качестве. О том, что может представлять собой синергийная стадия развития культуры, свидетельствует исторически прерванный эксперимент русского культурного ренессанса начала XX в. Специфика протекания социальных процессов обусловила отказ от него в пользу очередной из версий реалистичности («социалистический реализм»).

   

Определенную терминологическую путаницу вносит понятие модерн, распространяемого на многие контрмодернизационные течения в искусстве. Сложился парадокс расхождения искусствоведческой и обществоведческой трактовок модерна. Между тем, в нашей схеме определяющим признаком наступления новой стадии в развитии художественной культуры рассматривается ее неоэлитаризация. Элитарность в данном случае достигается посредством интелектуализации культурного продукта, связанного с ее семиотизацией. Зачастую при этом используются конструкты различного рода симулякров. В противоположность реалистичности нового времени выдвигается парадигма виртуализации бытия. Одним из сценарных последствий парадигмальной инверсии является выстраивание нового семиотического континуума.

  

Отмеченные выше признаки свидетельствуют о том, что предсказываемая нами грядущая глобальная трансформация мира, определяемая в качестве новой исторической стадии развития, опирается на реальные эмпирически фиксируемые тенденции. Однако они остаются пока только штампами, не означающими еще самого перехода к синергийной платформе. Сохраняется гибельная для человечества, при условии своей логической завершенности, парадигма модернистского антитезиса.

  

На первой стадии модерн, реализующей задачу высвобождения личностной человеческой энергии из пут традиционалистских ограничителей, имел вполне позитивное значение. Но отрицание, само по себе, не может служить мегаисторическим ориентирам развития. Антитезис ценен, прежде всего, в перспективе грядущего синтеза.

  

Вторая историческая стадия реализации парадигмы модерна актуализировала его разрушительный потенциал. Отрицание системообразующих традиций было доведено до того состояния, когда сама система, в качестве которой выступает человеческое общежительство, подвергается распаду. Процесс высвобождения человека дошел до своего предела, за которым началась деструкция самой освобожденной от традиционалистских добродетелей личности. Этот этап, за которым был закреплен маркер постмодерна, в действительности не отрицал, а доводил до логической завершенности модернистскую парадигму развития. Постмодернизм (неудачное терминологическое обозначение не изменяет сущности проблемы) представляет собой, таким образом, вторую нисходящую стадию в истории модернизма. Вслед за модерном, сформировавшим идею о смерти Бога, а через него божественно установленных традиций, постмодерн представил реальную перспективу гибели человека.

  

По существу современное человечество оказалось на развилке исторического выбора. Первый сценарий – это проторенная предшествующим модернистским опытом дорога мировой деструкции постмодерна. Ее финал есть духовная гибель человеческой цивилизации.

  

Задача самосохранения человечества актуализирует вторую сценарную модель. Спасение от глобальной деструкции общества и человека видится в восстановлении традиций. Это восстановление, впрочем, не может быть осуществлено по рецептуре реставрации традиционного уклада. Речь должна идти о синтезе традиционалистской и модернистской парадигм. Переход к новому типу мироустройства не наступит сам собой. Он предполагает наличие достаточно весомой в планетарном масштабе политической воли.

Новый комментарий

 

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив